У меня пересохли губы.

Я перевернула страницу.

“Если волчонок рождается или пробуждается с тяжёлой родовой меткой, не называй его позором. Метка непогасшего следа — знак древней защиты. Через неё дом слышит ребёнка, когда стая глуха. Через неё очаг зовёт его туда, где он может выжить без холода и одиночества”.

Тима вдруг заплакал.

Не громко. Без испуга. Просто слёзы потекли по его щекам, а он даже не пытался их спрятать. Тая смотрела на книгу так, будто не понимала, можно ли верить буквам. Мир сделал один шаг, потом второй, подошёл ко мне и сел на пол рядом.

— Прочитайте ещё, — попросил он.

Я кивнула, хотя голос дрожал.

“Метка не делает ребёнка слабым. Она показывает место, где стая однажды сломала круг. Пока такой волчонок растёт у живого очага, след темнеет только от страха и светлеет от принятия. Не выжигать. Не скрывать. Не стыдить. Не отдавать холодному дому стаи”.

Савер закрыл лицо рукой.

Гарт резко отвернулся к двери.

Мара плакала открыто, прижимая дочь к боку.

А я смотрела на последнюю строчку и не могла отвести глаз.

Не отдавать холодному дому стаи.

Вот что они сделали.

Взяли знак, который должен был привести детей к теплу, и назвали его позором. Взяли защиту и превратили её в повод для изгнания. Взяли дом, который должен был открывать двери, и заколотили его досками.

Я подняла глаза на Таю.

Девочка стояла очень прямо. Слишком прямо. На шее у неё, у самого края воротника, темнел перечёркнутый след. Она медленно коснулась его пальцами.

— Значит, это не потому, что я плохая, — сказала она.

— Нет.

— Не потому, что я злюсь.

— Нет.

— Не потому, что я не могу быть нормальной.

Я встала и подошла к ней. На этот раз она не отступила.

— Тая, ты нормальная. Просто тебе слишком долго приходилось быть сильной там, где кто-то должен был быть добрым.

Она смотрела на меня, и в глазах её было столько боли, что я почти не выдержала. Потом девочка резко шагнула вперёд и уткнулась лбом мне в грудь.

Не обняла.

Просто встала так, будто на мгновение больше не могла держать голову сама.

Я осторожно положила ладонь ей на спину. Она напряглась, но не отстранилась.

Тима тут же прижался сбоку.

Мир стоял рядом, не решаясь. Я протянула ему руку. Он смотрел на неё долго, а потом всё-таки вложил свои пальцы в мои.

Печь вспыхнула.

Серебряный свет прошёл по полу, поднялся по стене, коснулся наших ног, обогнул столы, людей, старую плиту, раскрытую книгу. На мгновение мне показалось, что весь дом сделал вдох.

Тая отстранилась первой, конечно. Быстро вытерла лицо рукавом и сердито сказала:

— Я не плакала.

Тима посмотрел на неё.