Ним подошла ближе. Её маленькие деревянные ступни негромко постукивали по полу, и при каждом шаге Мира бледнела всё сильнее, однако не отступала. Она смотрела на ожившую куклу с ужасом, но в этом ужасе было меньше отвращения, чем надежды. Видимо, после ночи на кухне даже говорящая деревянная хранительница казалась не самой большой странностью.

— Положи её на стол, — сказала Элина.

— Госпожа, я… я не украла, — быстро произнесла Мира. — То есть вынесла без спроса, но не для себя. Её собирались выбросить в мусорный ящик за чёрным ходом. Старшая кухарка сказала, что от этой дряни теперь одни беды и лучше бы все старые куклы давно отправили в печь. А потом в кладовой снова упала полка, и все закричали, что это из-за мастерской, потому что Вы её открыли.

— Ты правильно сделала, что принесла.

Мира моргнула, будто ожидала совсем другого.

— Правда?

— Правда. Сломанную вещь нельзя выбрасывать только потому, что кто-то испугался собственной небрежности.

Ним фыркнула.

— Иногда собственная небрежность ещё и носит ключи на поясе, отдаёт распоряжения и считает себя важной частью хозяйства.

— Управляющий? — спросила Элина.

— Я не называла имён.

— Ты произнесла его описание почти с табличкой на груди.

Мира смотрела то на Элину, то на Ним, и страх на её лице понемногу уступал место растерянности. Кажется, девушка не понимала, можно ли удивляться живой кукле, если госпожа разговаривает с ней так, будто спорит с очень маленькой, очень ворчливой родственницей.

Элина осторожно приняла свёрток и перенесла кухонную куклу на рабочий стол. Та оказалась тяжелее, чем выглядела. Не из-за размера, а из-за плотной внутренней основы: дерево, ткань, маленькие металлические детали, пучки нитей под платьем, несколько спрятанных в швах узоров. На груди действительно был вышит знак чаши — простой, тёплый, домашний. По краю фартука шёл орнамент из маленьких квадратов, похожих на плитки пола, а на подоле — ряд крошечных ключей и ложек.

Кухонная хранительница должна была следить за порядком. За тем, чтобы вещи лежали на местах, очаг слушался рук, кладовые не забывали счёт, а люди помнили, что дом начинается не с гербового зала, а с места, где утром поднимается первый пар от горячей воды.

Элина поймала себя на этом понимании и нахмурилась.

Она не знала, откуда пришла мысль. Не из прежней жизни — там не было кукольных оберегов с вышитыми чашами. Не из памяти прежней Элины — та была слишком мутной, обрывочной. Значит, мастерская действительно говорила с ней. Не словами, а смыслом, который рождался от прикосновения к вещи.