А затем пошел.

Не к кормушке, курам или к насесту. Прямо через двор, от забора к калитке, по диагонали, мимо куриц, которые шарахнулись от него в стороны, мимо поленницы и лопухов.

Шел уверенно, ровно, как будто точно знал маршрут, будто ходил по этому маршруту тысячу раз. Хромал, левая нога подволакивалась, коготь чертил по утоптанной земле борозду, но темп не сбавлял.

Гребень, разодранный, окровавленный, покачивался при каждом шаге. Крыло висело. Глаз заплыл.

Но петух шел, и в его походке, дурацкой, петушиной, с подергиванием головы и задранным хвостом, не было ничего жалкого. Он не ковылял. Он шел.

У калитки была щель между штакетинами, как раз для петуха. Протиснулся, потеряв еще одно перо на гвозде, и скрылся за углом, на дороге.

Я шагнул к калитке. Посмотрел через забор.

Вот дорога. Уже виднелось утреннее солнце, низкое, золотое, тени от изб стали длинные, ложились через всю улицу.

А на дороге я увидел двух петухов. Наш, рыжий, ободранный, одноглазый, со свисающим крылом, шел вперед, прямо, не замедляясь.

Второй, тети-Пашин, черный, поменьше, с целым гребнем и целыми перьями, пятился перед ним. Отступал.

Не убегал, не разворачивался, а только пятился, шажок за шажком, не отрывая взгляда от рыжего. В каждом его шажке назад читалось то, что видно невооруженным взглядом не только людям, но и животным, и что не нужно объяснять.

Наш петух не остановится. Будет идти, пока не упадет, а может, и даже после этого пойдет дальше. С ним лучше не связываться.

Рыжий дошел до середины дороги. Черный отступил за калитку тети Паши.

Тогда наш петух остановился, поднял голову и закукарекал. Хрипло, надсадно, с хрипом и клекотом, это был не обычный утренний крик, а боевой, победный, страшный в своей абсурдности.

Полуслепой, окровавленный, с повисшим крылом петух и орет так, будто он единственный петух на свете.

Тетя Пашина дверь хлопнула, она выскочила на крыльцо, увидела своего черного за калиткой и нашего рыжего посреди дороги, всплеснула руками и закричала: «Кыш! Кыш отсюда, зараза рыжая!» Рыжий не обратил на нее ни малейшего внимания.

Прокукарекал еще раз, в полную силу разодранного горла, и пошел обратно, к нашей калитке, через дорогу. Хромая, подволакивая ногу и теряя перья.

Победитель определился.

Я стоял у забора с жестяным совком в руке и смотрел, как петух протискивается обратно через щель в штакетнике и идет через двор к курам. А куры расступаются перед ним, и он останавливается посреди загона, встряхивается еще раз, и начинает клевать остатки зерна, рассыпанного мной пять минут назад, с одним глазом, с висячим крылом и разодранным гребнем.