Ледяной воздух обжег носоглотку, но кашель отступил, замер на полпути, как волна, не дошедшая до берега. Ноги продолжали работать, в стиле стопа-перекат-стопа, короткий вдох и такой же выдох.

На шести сотнях метров бок заныл сильнее. Как будто воткнули не привычную спицу, а целую полосу металла, от подреберья до лопатки.

Тупая, широкая боль, словно железный обруч стянул грудную клетку справа и с каждым шагом затягивался все туже на четверть оборота. Я наклонил корпус чуть влево, инстинктивно, разгружая правую сторону, и сразу почувствовал, как сбилась постановка стопы.

Левая нога стала приземляться тяжелее, с ударом, компенсируя наклон. Выпрямился. Боль вернулась, но ноги пошли ровнее.

Восемьсот метров. Деревня появилась впереди, силуэты изб проступили из тумана, столб с репродуктором вышел темной вертикалью.

Ноги уже тяжелые, забитые, молочная кислота залила квадрицепсы, икры горели. Дыхание рваное, два-два не держалось, сбивалось на один-один.

Каждый вдох отзывался уколом в правом боку, каждый выдох свистом в бронхах, тонким, на грани слышимости. Кашель стоял в горле, как пробка, и я давил его зубами, челюстью и судорожными глотками.

Наконец-то девятьсот метров. Из тумана появилась фигура Палыча, у столба с репродуктором.

Секундомер в правой руке, левая висит вдоль тела. Рядом вторая фигура Степаныча, он держал руки в карманах куртки.

Оба стояли неподвижно, как два столба, и смотрели, как я приближаюсь к ним.

Финиш. Последние пятьдесят метров стиснув зубы, на том, что в спортивной физиологии называется волевой компонент, а в Громовке упрямство. Ноги не бежали, я переставлял их, как протезы, без пружины, не отталкиваясь.

Бок и горло горел. Глаза слезились от холодного ветра и от натуги. Финишный столб все ближе, ну вот и он.

Щелчок секундомера.

— Четыре тридцать две, — сказал Палыч и записал в протокол.

Я остановился и согнулся, уперев руки на колени. Кашель наконец, прорвался наружу, отрывистыми спазмами, сухими и лающими.

Сплюнул на землю прозрачный сгусток, без крови, хоть это хорошо. Бок пульсировал болью в такт сердцебиению. Я прижал локоть к ребрам и стоял так, согнувшись, пока пульс не начал замедляться, а боль стихать.

Палыч ждал. Не подошел, не спросил ты в порядке, не предложил воды. Стоял с протоколом и смотрел на меня оценивающе, привыкший работать со спортсменами.

Их дело падать и вставать как ванька-встанька, а его дело жать секундомер и записывать в протокол. Настоящий профи без эмоций.

Степаныч тоже стоял не шевелясь. Но смотрел иначе, не на бумаги, а на меня.