Нос с горбинкой, чуть свернут вправо, старая травма, видимо, в спорте или армии. Глаза светлые, серые, цепкие.

На запястье часы «Полет» с черным циферблатом и металлическим браслетом. В руках блокнот, плотный, в коленкоровой обложке, и шариковая ручка.

Он стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на разминающихся. Не на сердобских, своих, на всех вообще. Скользил взглядом по площадке, как тренер на просмотре, оценивая походку, плечи, постановку ног. Потом записывал что-то в блокнот, коротко, одним словом или несколькими. Потом снова смотрел.

Сердобские его не звали и к нему не подходили. Он сам ни к кому не подходил. Двое мальчишек из ДЮСШ, проходя мимо, кивнули, он кивнул в ответ, коротко, не отрываясь от блокнота. Это, видимо, и был Зубов.

Я его никогда живьем не видел, только слышал имя летом, у Степаныча, который что-то говорил типа «есть в Сердобске мужик, тренер, бывший армейский, желчный, говорят, но дело знает». А я его помнил по другому, по общему плану, который сам же выстроил летом.

Зубов, руководит тренировочной группой при ДЮСШ, готовит легкоатлетов и стрелков, на районные смотрит сам, подбирает. К нему я и шел, в конечном счете, через все эти бумаги, через спорткомитет и ПТУ, и через соревнования.

Правда сегодня он просто наблюдатель, ему все равно, что я существую. Сегодня надо просто пробежать, подтянуться, кинуть, проплыть и отстреляться на отлично. Так, чтобы он удивился и записал в блокнот не минус, а плюсик.

Я прошел мимо него, не глядя в его сторону. Он на меня тоже не смотрел, продолжал смотреть на парня в красной шапочке, который тянул носки на углу разминочной зоны, и что-то черкнул в блокноте.

У стены раздевалки висел деревянный гвоздь, на нем кусок стекла от разбитой витрины, повешенный кем-то вместо зеркала. Я подошел, приколол номер на майку, две булавки сверху по углам, через ткань кофты пока, чтобы не помять.

Расправил угол. Девятка стояла ровно, по центру груди.

На дальней трибуне, у самого края, сидела одна старуха в платке, с вязанием на коленях, кто-то из родственников участника, видимо, болельщица. Стучала спицами, не глядя на поле.

Над стадионом висело серое небо, без единого солнечного пятна, ровное, как простыня. По траве у бровки лежал иней, не толстый слой, а тонкая белая корка, которая вот-вот растает, но пока держалась, схваченная утренним холодом.

Я посмотрел на большие, круглые часы у входа в раздевалку, в железной оправе, с белым циферблатом и черными стрелками. Без двадцати семь. До старта по бегу целых пятьдесят минут.