Поворот к четвертому барьеру. Левый, крутой, почти девяносто градусов. Грунт здесь темнее, в углу дренаж работал хуже, и земля не просохла после утра.

Астра перевела вес на задние ноги, начала разворот, и на середине дуги ее левое заднее копыто проехало по мокрой поверхности. Не падение, а проскальзывание, на полкорпуса, но лошадь качнуло влево, траектория сломалась, и Астра вместо прямого подхода к барьеру пошла под углом.

Правый шенкель, полуодержка поводом, попытка вернуть прямую линию за два темпа до прыжка. Астра среагировала, но косо, через правое плечо, и на отталкивании ушла вбок еще на полкорпуса.

Прыжок получился кривым. Передние ноги прошли над жердью, задние нет. Правая задняя зацепила верхнюю планку.

Удар. Жердь полетела вниз, загремела по стойкам. Астра дернулась от звука, мотнула головой, рванула вперед, а у меня левое стремя уже соскользнуло с ноги после бокового смещения, и баланс ушел.

Лошадь вильнула влево и вперед. Я полетел вправо и вниз.

Стойка барьера оказалась прямо по траектории, металлическая труба, обмотанная поролоном и зеленой тканью, но под тканью сталь.

Затылок. Глухой звук, не громкий, не кинематографичный. Как будто арбуз упал на пол.

Тишина. Потом крик кого-то с трибуны, стук копыт убегающей лошади, голос судьи в микрофон: «Врача на поле». Топот сапог по грунту. Я увидел бегущего ко мне Шаталина, на ходу уронившего планшет.

Я лежал на боку, правая рука подвернута, левая нога в стремени, которое уже отстегнулось и болталось на ремне. Шлем треснул по левому виску, косая трещина от края до затылочной части. На зеленой ткани стойки мокрое пятно.

А потом ничего. Темнота. Полная, ровная, без звука запаха и боли. Как будто кто-то выключил свет и забрал комнату вместе с выключателем.

На табло мигал секундомер. Потом кто-то нажал кнопку, и экран погас.

* * *

Жара.

Не городская, не манежная, не та, от которой спасает кондиционер в раздевалке. Другая, густая, неподвижная, настоянная на земле и траве, как в бане, если бы баня не имела стен. Жара навалилась сразу, всей массой, как будто воздух стал плотным.

Сначала я почувствовал запах. Скошенная трава, запах острый, зеленый и влажный. А еще вонь навоза, но не конского, как в манеже, а коровьего, тяжелого и застарелого. И еще что-то сладковатое, цветочное, незнакомое, то ли донник, то ли гречиха, я не знаю, не разбирался в полевых цветах.

Потом я услышал звук. Кузнечики, сотни, тысячи, стрекот стоял ровный, как белый шум, как аппарат в реанимации, только живой.

Где-то вдали шум трактора, не современного, а утробный, низкий рокот дизеля без глушителя. Чьи-то голоса, женские, неразборчивые, перекликались где-то справа, за спиной.