Это не забота.

Настоящая помощь это когда Степаныч привозил дрова и не требовал за это благодарности. А это другое.

Рябов председатель, человек, привыкший управлять деревней, он обозначил позицию. Умные мальчики идут в техникум, их грамотная мать оформляет документы, правильный порядок вещей не нарушается.

А вот Лешка Громов, бегающий по утрам с мешками на ногах и плавающий кролем на Хопре, это нарушение порядка. Не опасное, не скандальное, но заметное.

В таком случае, значит, требующее коррекции. Рябов корректировал мягко, через мать, используя приличия, предложив замолвить словечко. Пока что он действовал мягко.

Мать пришла домой к семи. Молча прошла в дом, переоделась и подоила Зорьку, затем процедила молоко.

Губы поджаты, складка между бровями глубже обычного, движения резче. Ведро поставила на лавку с ударом, крышку погреба захлопнула с грохотом. Зорька от грохота дернулась в стойле, звякнула цепью.

Ужин. Каша, молоко, огурцы. Она села напротив.

Я рядом. Мы ели молча. Ложки стучали о миски.

За окном вечер, длинные тени, неизменный репродуктор играл что-то маршевое, далеко на дороге тарахтел трактор. Обычные звуки привычного вечера.

Молчание тяжелое. Не пустое, а заряженное, как грозовое небо. Мать не смотрела на меня, а глядела в миску.

Я смотрел в свою тарелку. Мы оба знали, о чем молчим. И оба ждали кто начнет разговор первый.

Она доела. Отодвинула миску. Встала. Убрала посуду. Повесила полотенце на гвоздь. Ушла за перегородку. Там скрипнула кровать. Наконец настала тишина.

Я сидел за столом. На клеенке мокрое пятно от миски, крошки хлеба, колечко от стакана. Сверчок за печкой начал свою ночную работу. Керосиновая лампа стояла на полке незажженная, я сидел в сумерках.

Утром я встал раньше матери. В четыре часа, как обычно, бег, Хопер и рыбалка. Вернулся к шести, положил улов в ведерко на крыльце, пять плотвиц, два подлещика, окунь.

Умылся, переоделся. Когда мать вышла из-за перегородки, я уже сидел за столом, перед кружкой молока и краюхой хлеба. Чисто одетый. Причесанный. Тетрадь закрыта, в кармане. На столе ничего лишнего.

Она посмотрела на ведерко с рыбой. Потом на меня. Лицо после вчерашнего вечера закрытое и напряженное. Но улов смягчает. Семь рыбин, бесплатных, свежих и утренних.

— Мам, сядь, — сказал я. — Поговорить надо.

Она села. Настороженно, прямо, держа руки на столе. Так садятся перед неприятным разговором, мысленно готовые обороняться.

— Я думал про ПТУ, — начал я. Голос ровный и спокойный, максимально похожий на настоящего Леху. — Ты права, профессия нужна, общежитие тоже нужно, да и стипендия никогда не помешает. Я не спорю.