— А, ну тогда понятно, — сказал Витька. Допил из бутылки молоко, теплое, из дома, в бутылке из-под кефира, заткнутой бумажной пробкой. Вытер рот рукавом. — Я на твоем месте давно бросил бы.

Не осуждение и далеко не восхищение. Просто факт, искреннее мнение. Витька понимал, что это тяжело. Видел, что я не бросаю. Значит уважал мое решение, хоть и не понимал его до конца.

Снова раздался звонок. Дребезжащий, кастрюльный. Витька спрыгнул с подоконника, отряхнул последние крошки с брюк. Пошел в класс. На пороге обернулся:

— Если Рябов не подпишет, скажи мне. Батя знает одного мужика в спорткомитете, в Сердобске. Может, поможет.

Витькин отец колхозный шофер, тихий мужик, непьющий и немногословный. Знакомый в спорткомитете, значит, возил кого-то на охоту или чинил кому-то машину. Деревенские связи не телефонные книжки, а услуги, оказанные когда-то и не забытые.

— Спасибо, Вить.

Он кивнул и исчез за дверью.

После уроков надо идти четыре километра обратно. Грязь подсохла, после полудня поднялся ветер, подтянул облака, но дождя не дал.

Ботинки все еще мокрые, носки хлюпали при каждом шаге, на ногах холод, мерзкий и сырой. Витька шел рядом, потом свернул к Мосиным. Сестры Климовы убежали вперед. Я дошел до дома один.

Мать оставила записку на столе, карандашом, на обрывке газеты: «Наколи чурки у сарая, на неделю хватит. Щи на печи.» Чурки березовые, привезенные Степанычем на колхозной телеге еще в августе, лежали у сарая, сваленные горкой, нерасколотые.

Каждая весила килограммов восемь-десять, сырые от дождей, с темной корой и белым срезом, пахнущие свежим деревом.

Колун за дверью сарая, на гвозде. Тяжелый, с длинной рукоятью из ясеня, лезвие тупое, широкое, клиновидное, для колки, не для рубки.

Колоть дрова это не тренировка, но работа, требующая тех же мышц, работы спины, плеч и рук. Поставить чурку на колоду, на плоский пень, врытый в землю у сарая, замахнуться, ударить сверху.

Колун входит в торец, чурка лопается на две половины, иногда на четыре, если попасть по трещине. Половины летят на землю, следующая чурка на колоду.

Первая раскололась со второго удара. Вторая чурка сломалась с первого. Третья. Четвертая.

Ритм знакомый, наработанный за прошлые случаи, замах, выдох, удар. Замах, выдох, удар. И так далее.

Щепки летели в стороны, белые на фоне темной земли. Запах березы сладковатый и сырой.

Пятая чурка. Замах, удар и на выдохе, в момент, когда колун вошел в дерево и руки приняли отдачу, я закашлял.

Это не першило в горле, не хрип, а кашель, настоящий, глубокий, сухой, из самого низа легких. Колун выпал из рук, воткнулся в землю рядом с колодой.