Базарная площадь представляла собой обычное открытое пространство, усыпанное соломой и конским навозом, поэтому идти туда (а именно там начинались купеческие лавки) следовало только после всех намеченных встреч. Не ходить же на такие важные встречи в войлочных сапогах, измазанных навозом. Дело было не в какой-то моей брезгливости, а в элементарных правилах приличия. Если ты приходишь на встречу в грязной обуви, то и переговоры с тобой вести будут в не особом расположении, а мне был очень важен результат сегодняшних встреч.

Перейдя улицу, я поднялся на крыльцо горнозаводской аптеки и открыл толстую деревянную входную дверь с вырезанным по верху дверного прямоугольника словом «лекарская». Внутри мне на встречу, вытирая покрасневшие кисти рук о передник, вышла Акулина Филимонова:

— Иван Иваныч, случилось чего? — она с тревогой посмотрела на меня, явно ожидая услышать успокоительные слова, что с Архипом ничего плохого не произошло.

— Всё хорошо, Акулина, вот, с Архипом только дело наметили и сюда пошёл… тоже по делу.

— Ох, так, а чего ж стоять-то в притворе, проходите, Иван Иваныч, вот, в аптекарскую, как раз и натоплено уже, погреетесь, — она открыла боковую дверь и подождала пока я вошёл в неё. После зашла сама.

— Акулина, а штабс-лекарь Модест Петрович, здесь ли он?

— Так где ж ему быть, вон в кабинетах у себя, работают, затемно ещё встать изволили.

— Ты скажи, Акулина, что я побеседовать с ним пришёл, дела заводские надо обсудить.

— Дак это мигом, не извольте беспокоиться, я щас, — она быстро, но плавно вышла из аптекарской, а я остался наедине с полками всевозможных баночек и склянок неизвестного назначения.

В углу аптекарской висело чучело утки и гербарий из каких-то трав, а между двумя выходящими на улицу окнами со стены смотрело чучело из головы бурого медведя. Пахло в помещении общем-то приятно, то ли мёдом, то ли душицей, но чувствовался и какой-то посторонний запах, что-то химическое или просто сильно пахучее, похожее на дёготь.

Дверь открылась и вошёл штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Это был довольно высокий человек с заострёнными скулами и небольшими, но очень внимательными глазами. Примерно так я представлял Дон Кихота, и помнится, когда читал роман Сервантеса, то никак не мог соотнести безумность поступков главного героя с его исключительно честными и внимательными глазами на иллюстрациях. По крайней мере, мне эти глаза именно такими и казались.

Но Модест Петрович очевидно не был безумцем и даже не менее очевидно не был наивным романтиком. Ведь работая лекарем на горном производстве, стягивая поломанные ноги и руки работяг и вычищая от гноя застоялые ожоги, довольно быстро развеиваешь все юношеские иллюзии о приключениях и становишься суровым реалистом.