Теперь улыбнулся он.
Настояще. Коротко, глубоко, так, что лицо его вдруг стало моложе и опаснее одновременно.
— По всем правилам?
— С реестром, свидетелями и сроком доставки.
— Срок какой?
Мариса подняла бровь.
— Для первого можешь не затягивать.
Он склонил голову.
— Учту.
Из зала донёсся голос Финна:
— Мариса! Беата говорит, если вы сейчас не придёте, она сама назначит вас хозяйкой и заставит подписать три книги сразу!
— Иду! — откликнулась Мариса.
Но Тарен не двинулся.
— Ещё одно.
Он достал из внутреннего кармана простой светлый конверт.
Без серебряной печати. Без дракона вокруг башни. Без королевской каймы, чёрного сургуча, тайных точек, угроз, смертных строк и невидимых маршрутов. Обычный конверт из плотной бумаги, аккуратно сложенный, с надписью его рукой.
«Марисе Роух. Лично. От дракона, который больше не боится правды».
Мариса смотрела на конверт, и почему-то именно от него стало страшнее, чем от всех чёрных писем вместе.
— Это что?
— Письмо.
— Вижу.
— Первое, которое я хочу вручить без проклятия.
Она медленно протянула руку.
— Оно внесено в реестр?
— Нет.
— Нарушение.
— Исправлю.
— Свидетели?
— Надеялся обойтись без Финна.
— Разумно.
Он вложил конверт ей в ладонь.
Бумага была тёплой. Лёгкой. Живой только потому, что внутри были слова, написанные человеком, а не ловушкой.
Мариса сжала письмо осторожно, почти бережно.
И впервые с того утра на площади подумала: возможно, этот мир достался ей не как приговор.
А как адрес.
— Тогда, милорд Моргард, — сказала она, — доставка принята.
Тарен посмотрел на неё.
— А вручение?
Мариса улыбнулась, пряча письмо у сердца.
— Вскрою по всем правилам.
Эпилог. Письмо с обратным адресом
Мариса вскрыла письмо Тарена Моргарда в первый день, когда станция Крайняя официально перестала пахнуть бедствием.
Не сыростью из третьего зала, где раньше вода капала в бочки и на мешки. Не пылью нижнего архива, которая забивалась под ворот и оседала на пальцах серым налётом. Не старой бумагой, забывшей дорогу. Теперь в большом зале пахло свежим деревом, прогретыми печами, сухими почтовыми мешками, горячим сургучом и чернилами, которые не прятали ложь, а честно ждали своей строки.
За окнами лежало северное утро.
Снег за ночь выровнял двор до белой чистоты, но на крыльце уже успели натоптать: курьеры входили и выходили, деревенские жители приносили письма в варежках, у конюшенного навеса звякала сбруя, а над входом скрипела новая вывеска. Она была тяжёлая, дубовая, с вырезанными короной, почтовым рожком и маленькой северной стрелкой.
«Северная королевская почта. Станция Крайняя».
Мариса каждый раз смотрела на эту вывеску с недоверием. Не потому, что сомневалась в решении короля. Документ о королевском статусе станции лежал в железном ящике под тройной печатью, переписанный в основной реестр, в копию для дворцовой дороги и в отдельную книгу Беаты, где каждая буква стояла так ровно, словно почтмейстерша лично строила из них забор против будущего беспорядка.