Но, с другой стороны… может, оно и к лучшему? Меньше будут думать — целее буду. Я ведь абсолютно другой человек. И если буду вечно прикидываться забитым и гонимым учеником, то натурально сойду с ума. Мое настоящее сознание, мой прошлый опыт — всё это неудержимо прет наружу. Терять самого себя ради дешевой маскировки я не готов. Вечно искать слова попроще, вечно гнуть спину и «вид иметь лихой и придурковатый»…

Сделав глубокий вдох, я кардинально сменил тон. Юношеская истерика ушла, уступив место холодному, расчетливому спокойствию.

— Господин Циммерман, — медленно, глядя ему прямо в глаза, произнес я. — Конечно, это не мое дело, сопливого ученика. Но разве не очевидно, что у нас на заводе творится что-то неладное? Давеча целая куча дорогих заготовок была сброшена в брак. Хотя каждый, слышите, каждый мало-мальски толковый мастеровой прекрасно понял бы, как этого брака избежать и что именно нужно сделать, чтобы довести партию до ума. Но ведь их списали. Да может ли быть, чтоб такое происходило без особого намерения?

Рудольф Карлович осекся на полуслове. Руки безвольно опустились, а лицо едва ли не в один миг потеряло гневную краску. Он нервно оглянулся по сторонам, проверяя, не греет ли кто из рабочих рядом с нами уши.

Затем его тяжелая потная рука легла мне на плечо. Он резко дернул меня на себя, увлекая в занорок за массивными ящиками.

— Ты… ты что-то знаешь? — выдохнул он.

Его тон изменился до неузнаваемости. В нем всё еще звучала начальственная требовательность, но теперь к ней явственно примешивался страх и — неожиданно — некое уважение к тому, кто владеет опасной информацией.

Я криво усмехнулся и брезгливо стряхнул его руку со своего плеча.

— Сдается мне, Рудольф Карлович, что здесь всё предельно очевидно. И вы сами всё прекрасно знаете без моих подсказок. Так что я очень попрошу вас не настаивать на том, чтобы я вслух проговаривал вещи, за которые на этом заводе могут ведь и голову проломить.

Немая сцена.

Циммерманн уставился на меня так, словно я внезапно заговорил на латыни или забился в припадке, одержимый бесом. Он рассматривал мое лицо, щурясь сквозь табачный дым, словно пытался просканировать мой мозг и найти там скрытый механизм.

— Где ты слов-то таких понабрался, мыслей? — хрипло спросил он, и тон его разительно переменился. Гнев ушел, уступив место подозрительности. — Откуда уверенность такая у мальчишки?

Он понимает. Всё он прекрасно понимает, но до одури боится. Глядя в его бегающие глаза, я окончательно утвердился в мысли: Рудольф Карлович тут, как это ни странно, ни при чем. Он не в доле и не является тем самым промышленным шпионом и вором, в отличие от свиноподобного Эраста Никитича.