Толпа простолюдинов услужливо сжалась, образуя живой коридор, по которому, шурша дорогими тканями, прошествовала знать. И лишь когда они скрылись на улице, наружу потянулась вереница всех иных. Мы с семьей выходили едва ли не самыми последними, что более чем красноречиво подчеркивало кто мы тут, в этом городе, есть — по крайней мере, теперь, когда не стало отца.

Когда мы, наконец, вывалились из тяжелых, обитых медью дверей заводской церкви на паперть, я первым делом жадно вдохнул воздух. Внутри стоял такой густой, удушливый смрад от сотен потных тел, перегара, дешевого воска и ладана, что у меня перед глазами плясали черные круги.

Здесь, на улице, воздух был немногим чище — фабричные трубы на горизонте, не отдыхающие даже в воскресенье, щедро приправляли небо сизой угольной гарью. Заводская церковь для того и строилась: молись, кайся, а потом сразу в цех, грехи отрабатывать. Но после храмовой духоты и этот прокопченный ветерок казался живой водой.

Мама торопливо крестилась на маковки куполов, Настя поправляла сползший платок, а я просто стоял, приходя в себя и разминая затекшие ноги.

А потом матушка замерла, уставившись в одну точку. Я проследил за ее испуганным взглядом и увидел женщину. Откровенно, пугающе безобразную. И мама прям позеленела, смотря на тетку. Чего я еще не знаю о семье и о себе? Что за мадам?

В этой мадам отталкивало практически всё. В первую очередь — ее давящая надменность — в иное время за такие взгляды из-под тяжёлых век ей бы плюнули прямо под ноги. Женщина смотрела на всех свысока, как истинная хозяйка жизни, которой все вокруг кругом обязаны.

А может, так оно и было. И если не все вокруг, то конкретно моя семья этой дамочке точно задолжала. Наше убогое жилище — пусть мы и не жили в тесной заводской казарме на нарах, как некоторые другие рабочие семьи — было съемным. Поначалу меня, человека с сознанием из другого времени, искренне удивляло, что за эту продуваемую всеми ветрами гнилую лачугу еще и платить нужно. Но так это и было, а эта мадам, очевидно, была нашей домовладелицей.

Она была безобразно, патологически толстой. И полноту, и худобу нужно ещё уметь носить, обыгрывать. Полные дамы часто бывают весьма милыми, обаятельными, по-настоящему уютными и домашними. Но перед нами стояла настоящая мегера, чья тучность казалась истинным физическим уродством, отражением ее внутренней алчной сути.

Ее двойной, а то и тройной подбородок тяжело свисал на грудь, несмотря на то, что женщина несла свой нос по ветру, высоко и надменно задрав голову, словно нарочно, как только могла, возвышаясь над жалкой толпой. И всё это монументальное тело было заковано в невероятно пышное и дорогое платье с тяжелыми шелковыми юбками. Наверное, один только подол этого одеяния стоил как несколько лет аренды всего нашего убогого жилища.