Володя лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел на потолок. Высокая лепная розетка вокруг люстры, которую когда-то побелили с любовью, а теперь она местами пожелтела от времени, казалась ему сегодня удивительно красивой. Свет пробивался сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, рисуя на паркете золотистые полосы. В воздухе медленно, почти торжественно, кружились пылинки. Он поймал себя на мысли, что если поставить здесь камеру и снять эти пылинки в рапиде, получится идеальный кадр, передающий состояние абсолютного покоя.

— Живой… — прошептал он сам себе, и это слово больше не вызывало у него того горького удивления, как в первые дни мая.

В коридоре послышались легкие, осторожные шаги. Это была мать, Анна Федоровна. Она всегда старалась ходить потише, чтобы не разбудить его, своего «фронтовика», хотя он просыпался раньше всех — старая привычка оператора кинохроники и армейская закалка не давали нежиться в постели. Володя рывком поднялся, сделал быструю зарядку, чувствуя, как послушно и легко откликается молодое тело, и вышел в коридор.

На кухне уже пахло чем-то необыкновенным. В условиях сентября сорок пятого «необыкновенное» пахло простым ржаным хлебом, поджаренным на капле масла, и суррогатным кофе, в который Анна Федоровна умудрялась добавлять капельку настоящего, бережно хранимого «для случая».

— Проснулся, сынок? — Мать обернулась от плиты, и её лицо, изрезанное сеточкой морщин, осветилось такой нежностью, что у Володи на мгновение защемило в груди. — А я вот… оладий напекла. Из чего бог послал, но пышные вышли.

Володя подошел и крепко обнял её за плечи. Она была маленькой, почти хрупкой, и пахла домом — крахмалом, мукой и старой квартирой.

— Спасибо, мам. Ты у меня волшебница.

— Ой, скажешь тоже, — она легонько отстранилась, поправляя выбившийся седой локон. — Ты мне лучше скажи… Кольцо-то подошло? Не зря я его в эвакуации за подкладкой пальто прятала?

Володя улыбнулся, вспомнив вчерашний вечер в парке.

— Как влитое, мам. Аля была такая… Она даже плакала.

— Ну, девичьи слезы — это к счастью, — Анна Федоровна засуетилась у стола, выставляя на него старенькие фаянсовые тарелки с отбитыми краями. — Ты садись, ешь. Аля-то обещала зайти? Я ведь и на её долю приготовила. Нам теперь надо по-семейному всё обсудить. Свадьба — дело серьезное.

Володя сел на табурет, чувствуя кожей прохладу кухонного подоконника.

— Мам, мы с Алей думали… Может, не надо пышно? Время-то какое — кругом восстановление, люди в землянках еще живут. Распишемся тихонько, посидим вчетвером.

Анна Федоровна замерла с чайником в руках. В её взгляде на мгновение промелькнула та самая твердость, которая помогла ей выжить и дождаться сына с войны.