— Тихонько? Нет уж, Володенька. Ты у меня один остался. И Аля — девочка золотая, сирота, ей тепло нужно почувствовать. Пышно — это не значит богато. Это значит — с душой. Чтоб и соседи порадовались, и друзья твои с Мосфильма. Мы ведь Победу встретили не для того, чтобы в углах прятаться. Жизнь праздновать надо.

В этот момент в дверь коммуналки негромко, условленным стуком, постучали. Володя вскочил, опережая мать. На пороге стояла Алина.

Она была в своем сером пальтишке, которое уже давно требовало починки, но сегодня она казалась ему королевой. Её лицо было свежим от утренней прохлады, а глаза сияли таким чистым восторгом, что он на секунду онемел.

— Здравствуй, — тихо сказала она.

Он не ответил, просто притянул её к себе, вдыхая запах ветра и её волос. Алина доверчиво прижалась к его груди, и он почувствовал через тонкую ткань пальто, как бьется её сердце. Она подняла руку, и на тонком безымянном пальце блеснуло то самое кольцо — скромный символ их новой, общей жизни.

— Проходите, проходите, дети! — Анна Федоровна уже стояла в дверях кухни, вытирая глаза передником. — Чай стынет, оладьи остывают. Аля, деточка, иди скорее к нам.

За завтраком разговор тек неспешно, как течет река в безветренный день. В той, прошлой жизни Володи, завтраки были временем планирования графиков, проверки почты и обсуждения бюджетов. Здесь же обсуждали совсем другое: сколько отреза ситца нужно на платье, где найти мастера, который сможет починить туфли, и как распределить приглашения среди соседей по коммуналке.

— Петр Иванович из седьмой обещал помочь с патефоном, — серьезно говорила Анна Федоровна, разливая чай. — У него пластинки хорошие есть, довоенные. Танго, вальсы… А Клавдия Петровна сказала, что у неё сбережена бутылка наливки домашней еще с сорокового года. Настоялась, говорит, как золото.

Володя слушал их и ловил себя на мысли, что этот «народный» способ подготовки к свадьбе трогает его гораздо больше, чем самые дорогие банкеты, которые он организовывал для звезд шоу-бизнеса в 2025-м. Там всё решали деньги. Здесь — люди.

— Аля, ты о чем задумалась? — спросил он, заметив, что она молча крутит в руках пустой стакан.

Она подняла на него глаза, и в них была легкая грусть, смешанная с надеждой.

— Я просто подумала… Я вчера в училище была, забирала эскизы. Педагог мой, Степан Аркадьевич, сказал: «Алина, ты теперь рисуешь так, будто у тебя в красках солнце появилось». А я смотрю на твое кольцо, Володя, и боюсь. Боюсь, что это всё — сон. Что я проснусь в сорок втором, в эвакуации, и нет никакой Москвы, и нет тебя…