Позже, когда гости разошлись и в комнате наконец воцарилась тишина, Владимир подошел к окну. Москва за окном была темной, но над горизонтом уже брезжило предчувствие нового дня. Он посмотрел на кольцо на своем пальце — простое золото, впитавшее в себя свет этого дня.

— Так эффектно молчишь? — спросила Аля, подходя к нему и обнимая со спины.

— Просто не могу до конца осознать как мне с тобой повезло… — ответил он.

После молча стояли у окна, глядя на спящий город.

Тяжелая дверь комнаты на Покровке наконец-то закрылась, и щелчок старого замка прозвучал как финальный аккорд затянувшейся увертюры. Гул коммунального коридора, звон праздничной посуды и хриплые поздравления соседей остались по ту сторону, превратившись в неважный, глухой фон. В комнате царил полумрак, прорезанный лишь тонкой полосой лунного света, которая ложилась на неровные доски пола, заставляя пылинки танцевать в своем холодном сиянии.

Леманский прислонился спиной к дверному полотну, чувствуя, как внутри медленно оседает напряжение последних месяцев. В этой тишине время словно сменило ритм. Режиссер смотрел на свою жену, и всё, о чем Владимир мог думать, — это осознание того, что теперь им больше не нужно расставаться. Не нужно провожать Алю до подъезда, не нужно считать минуты до последнего трамвая и кутаться в холодные шинели, пытаясь надышаться друг другом перед долгой разлукой.

Алина стояла посреди комнаты, всё еще облаченная в то самое платье из парашютного шелка. Кружево на её плечах мелко подрагивало в такт участившемуся дыханию. Девушка медленно подняла руки и сняла фату, осторожно отложив её на спинку стула. В этом простом жесте было столько осознанной свободы и какого-то нового, пугающего и одновременно манящего откровения, что у Володи перехватило горло.

— Иди ко мне, — тихо попросил он.

Голос мужчины прозвучал хрипло, почти незнакомо даже для него самого. Алина не заставила себя ждать. Она шагнула навстречу, и через мгновение они столкнулись в центре комнаты, как два человека, которые слишком долго прорывались друг к другу сквозь метель и заслоны цензоров.

Их поцелуй не имел ничего общего с теми осторожными, почти невесомыми касаниями губ, что случались прежде. Это была жадность. Настоящая, неистовая жадность людей, которым наконец-то позволили то, о чем они боялись даже мечтать. Владимир обхватил её лицо ладонями, чувствуя пальцами жар кожи. Он целовал её так, словно пытался выпить целиком, забрать в себя каждый вздох, каждый тихий звук, рождавшийся в её груди. Алина отвечала с той же неистовой силой, вцепившись пальцами в его плечи и комкая ткань праздничного пиджака.