Для Леманского было диким, почти ошеломляющим чувством — изучать её заново. Володя медленно повел ладонями вниз по спине женщины, ощущая под пальцами прохладный, скользкий шелк парашютной ткани и живое, пульсирующее тепло под ним. Режиссер знал каждый изгиб её лица, но сейчас, в этой полутьме, оно казалось ему совершенно новым открытием. Постановщик целовал её веки, виски, мочку уха, спускаясь к шее, где бешено колотилась жилка.

— Ты моя, — шептал он, задыхаясь между поцелуями. — Моя. Слышишь? Теперь по-настоящему. Навсегда.

Алина откинула голову назад, подставляя шею под его горячие губы. Руки художницы пробрались под его пиджак, изучая твердые мышцы спины. Она касалась мужа так, словно хотела навсегда запомнить пальцами рельеф его тела. Теперь это не было преступлением против морали или времени. Теперь это не нужно было скрывать. Каждое их движение стало законным, освященным тем самым обещанием, что они дали друг другу утром перед алтарем.

Владимир помог ей справиться с крошечными пуговицами на спине платья. Пальцы человека, привыкшего к тяжелой технике, сейчас действовали с невероятной, почти болезненной осторожностью. Шелк плавно соскользнул вниз, к ногам, оставив Алю в одной тонкой сорочке. В тусклом свете её кожа казалась светящейся, как дорогая жемчужина из другого мира.

Леманский остановился на секунду, просто чтобы взглянуть на неё. Жена не закрылась, не спряталась. Она смотрела на него прямо, с той самой открытостью, которая была дороже любого самого удачного кадра в его карьере. Володя коснулся её плеча, там, где раньше лежало вологодское кружево. Кожа была нежной, атласной и пахла лавандовым мылом. Режиссер провел пальцем по линии ключицы, спускаясь ниже, к ложбинке между грудей. Алина вздрогнула от этого касания, и по её телу пробежала крупная дрожь.

— У тебя руки дрожат, — прошептала она, накрывая ладонь мужа своей.

— Потому что я всё еще не верю, — ответил Владимир, притягивая её к себе за талию. — Не верю, что ты здесь. Что я могу касаться тебя вот так, не боясь, что дверь распахнется или свет погаснет.

Он снова накрыл её губы своими, и на этот раз поцелуй стал мягче, глубже, томительнее. Они медленно повалились на постель, не разрывая объятий. Теперь влюбленные изучали друг друга уже без преград. Володя проводил ладонями по её бедрам, коленям, удивляясь тому, какая она хрупкая и какая огромная сила скрыта в этой хрупкости. Он находил крохотные родинки на её спине, про которые сама Аля, наверное, не знала, и зацеловывал каждую из них.

Девушка в ответ изучала его тело. Кончики её пальцев обводили брови, губы, волевой подбородок мужа. Она касалась шрамов на руках Леманского — тех самых, фронтовых отметин, и в каждом движении была такая пронзительная нежность, что мужчине хотелось закричать от переполнявшего его чувства. Они были как первооткрыватели на новой земле. Каждое новое прикосновение вызывало вспышку, заставляя их прижиматься друг к другу еще плотнее, стремясь стать единым целым.