Кабинет номер семнадцать уже не казался ему временным пристанищем. За те несколько месяцев, что он провел здесь, комната обросла деталями: на столе громоздились папки с раскадровками, в углу стоял штатив, а стены были оклеены вырезками из газет и карандашными набросками Алины.
Когда он вошел, команда уже была в сборе. Лёха-звукооператор, закинув ноги на свободный стул, увлеченно крутил ручки трофейного рекордера. Катя-монтажница перебирала обрезки пленки, а Петр Ильич Ковалёв, старый оператор, задумчиво протирал фланелью линзу «пятидесятки», щурясь на свет. Сценарист Громов, как всегда в облаке табачного дыма, что-то яростно черкал в блокноте.
— Ну что, артель, — Володя бросил портфель на стол и обвел их взглядом. — Слышали новости? «Майский вальс» идет в широкий прокат.
— Да мы уж газеты с утра до дыр зачитали, Владимир Игоревич! — Лёха вскочил, сияя веснушками. — В «Вечерке» написали, что звук у нас «небывалой чистоты и объема». Слыхали? Объема! Это я им там с подложкой шумов нашаманил.
— Не звук там главное, Лёшка, — проворчал Громов, не отрываясь от блокнота. — Там правда есть. Люди из зала выходят и молчат. Это дороже любых рецензий.
Володя выдержал паузу, чувствуя, как в комнате нарастает напряжение. Он знал: сейчас он скажет то, что изменит их жизни на ближайший год.
— Борис Петрович только что подтвердил. Нам дают полный метр. Полноценную постановку, бюджет и павильоны.
В кабинете воцарилась тишина. Катя выронила ножницы, и они со звоном ударились о паркет. Ковалёв медленно опустил камеру и посмотрел на Володю поверх очков.
— Поздравляю, Владимир Игоревич, — тихо сказала Катя. — Это… это ведь чудо. Сразу после дебюта — и большую картину.
— Это не чудо, Катерина, — Ковалёв аккуратно положил объектив на мягкую салфетку. — Это аванс. И отработать его надо так, чтобы не было стыдно перед теми, кто в сорок первом кино снимал под бомбежками. Ну, мастер, — он перевел взгляд на Володю, — какая тема? Опять про любовь и танцы?
Володя подошел к окну. Вид на внутренний двор студии, где рабочие тащили огромные фанерные декорации какого-то дворца, настраивал на масштаб.
— Нет, Петр Ильич. Про любовь мы уже сказали. Теперь я хочу снять фильм о возвращении. О том, как человек возвращается с фронта в пустой дом, в разрушенный город, и заново учится быть человеком. Назовем его, скажем… «Дорога к порогу». Или просто «Возвращение».
— Тяжелая тема, — Громов наконец поднял голову. — Сейчас все хотят комедий, песен, чтобы забыться.
— А я не хочу, чтобы они забывались, — отрезал Володя, оборачиваясь к ним. — Я хочу, чтобы они исцелялись. И снимать мы будем по-другому. Петр Ильич, забудьте про статичную камеру и тяжелые штативы в каждой сцене. Я хочу движения. Хочу, чтобы зритель шел за героем, чувствовал его дыхание. Нам нужны ручные съемки, нужен свет, который не просто освещает лица, а создает настроение.