Рассвет над Москвой в день отъезда экспедиции был пронзительно-прозрачным, словно вымытым ночным дождем. Город еще спал, окутанный сиреневой дымкой, когда у ворот «Мосфильма» начала выстраиваться колонна, больше напоминавшая военный эшелон, чем киногруппу. Тяжелые грузовики с брезентовыми верхами, груженные до краев реквизитом, костюмами и световой техникой, мерно рокотали, заполняя утренний воздух сизым дымом и запахом бензина.

Владимир Леманский стоял у открытой дверцы своего «ЗИСа», наблюдая за этим организованным хаосом. В его руках был неизменный портфель со сценарием, который теперь, после правок Броневского, казался ему не просто текстом, а боевым уставом. Аля стояла рядом, кутаясь в легкое пальто. Она только что закончила проверку фургона с костюмами — того самого «ковчега», где в сундуках покоились грубый лен, тяжелые меха и кованые доспехи, созданные её воображением и трудом десятков швей.

— Посмотри, Володя, — тихо сказала Алина, кивая в сторону колонны. — Кажется, мы увозим с собой половину студии.

— Мы увозим не студию, Аля. Мы увозим время, — ответил Леманский. — И если мы его там, в лесах, не удержим — нам его здесь никто не вернет.

В этот момент из здания управления вышел Борис Петрович. Директор студии выглядел так, будто не спал всю ночь: галстук был слегка ослаблен, а в глазах читалась смесь гордости и смертельной усталости. В руках он сжимал тот самый пакет из Комитета, о котором накануне упоминал Степан.

— Леманский, на минуту! — Борис Петрович жестом пригласил режиссера отойти в сторону, подальше от шума моторов.

Они остановились у старой липы, чьи почки уже готовы были взорваться зеленью. Директор медленно вскрыл пакет и достал оттуда лист с гербовой печатью.

— Это дополнение к твоему «карт-бланшу», Володя, — голос Бориса Петровича был непривычно сухим. — Комитет утвердил твой кастинг. Но… они приставили к тебе консультанта по «идеологической выверенности». Он приедет прямо на натуру через три дня.

Владимир нахмурился.

— Еще один цензор? Мало мне было Белова?

— Белов — это высший пилотаж, Володя. А этот… этот будет следить за тем, чтобы твой «шепот» не стал слишком подозрительным. Они боятся, что в твоей «раздробленности» зритель увидит не тринадцатый век, а что-то современное. Будь осторожен. Снимай свою правду, но не подставляйся под мечи, которые не из бутафории.

Борис Петрович вдруг крепко сжал плечо Леманского.

— Ты — наш главный кадр, мастер. Иди и делай свое дело. Если кто и сможет собрать эту землю на экране, так это ты. А я здесь… я здесь прикрою тылы, сколько смогу.