Володя стоял у окна, дожидаясь, пока команда рассядется. Он чувствовал их недоумение — вчера они расходились, готовясь к тяжелой драме о руинах, а сегодня их встретили рисунки, полные света и движения.

— Владимир Игоревич, — первым не выдержал Ковалёв, поправляя очки. — Мы тут с Алексеем Николаевичем полвыпуска газет перерыли, письма фронтовиков искали для «Дороги к порогу». А у вас тут… балет?

Володя обернулся. Взгляд его был спокойным и твердым.

— Нет, Петр Ильич. Не балет. И не «Дорога к порогу». Забудьте это название. Мы будем снимать «Московскую симфонию».

Он дождался, пока по комнате пронесется шепоток, и продолжил:

— Вчера я был в Горкоме. У Морозова. И там я понял: людям не нужно, чтобы мы еще раз показали им их беду. Они и так её знают. Им нужно, чтобы мы показали им их силу. Силу жизни, которая заставляет их улыбаться, несмотря ни на что. Мы снимем музыкальный фильм.

— Мюзикл? — Громов едва не выронил папиросу. — Как «Цирк»? С песнями про советское небо и маршами?

— Нет, Алексей Николаевич. Совсем не так. Герои не будут петь на камеру, стоя в картинных позах. Музыка будет рождаться из самой жизни. Из стука каблуков, из гудков заводов, из шума дождя. Это будет ритм сердца города.

Ковалёв тяжело вздохнул и подошел к столу, рассматривая набросок Алины, где рабочие на стройке передавали кирпичи в едином ритме.

— Владимир Игоревич, вы понимаете, что вы предлагаете? — оператор посмотрел на него почти с жалостью. — У нас камера «Дружба» весит как полтонны чугуна. Чтобы снять такое движение, о котором вы говорите, мне нужно будет летать. А у нас даже кранов нормальных нет, все на фронте. А свет? В мюзикле нужна феерия, а у нас лимит на электроэнергию по студии.

— Мы не будем летать, Петр Ильич, мы будем двигаться вместе с народом, — Володя подошел вплотную к мастеру. — Мы построим тележки, мы будем снимать с кузовов грузовиков. А свет… нам не нужна феерия. Нам нужен естественный свет надежды. Рассветы, закаты, блики на лужах. Мы сделаем ч/б таким сочным, что люди забудут, что оно не цветное.

— А звук? — Лёха-звукооператор подался вперед, глаза его лихорадочно блестели. — Володь, ты понимаешь, что мне нужно будет не просто голос писать? Мне нужно будет каждый удар молотка в ноту попасть!

— В этом и смысл, Лёшка! Ты будешь нашим дирижером на площадке. Мы будем работать под метроном. Катя, — он посмотрел на монтажницу, — тебе придется резать пленку по кадрам, как по нотам.

Катя молча смотрела на эскизы, и её губы шевелились, будто она уже считала такты.

— Это будет… очень трудно, — прошептала она. — Но если получится… это будет музыка, которую можно увидеть.