— Я не пишу для кино, — Гольцман подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. — В кино музыка — это костыль для слабого режиссера. Ею затыкают дыры в сюжете.

— А если музыка и есть сюжет? — Володя подошел к нему. — Послушайте, Илья Маркович. Вчера я стоял у «Художественного». Очередь за билетами. Инвалид сворачивает самокрутку одной рукой. Пальцы дрожат. Мимо едет трамвай. Дворник метет асфальт. И я понял: это не шум. Это симфония. Я хочу снять фильм, где каждый вдох человека будет нотой. Где мы докажем, что Москва не просто восстанавливается — она поет.

Гольцман молчал долго. Потом он медленно подошел к пианино, открыл крышку и коснулся одной клавиши. «Ля» первой октавы прозвучало чисто и одиноко.

— И как же, по-вашему, звучит восстановление моста через реку? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хроматическая гамма вверх, — мгновенно ответил Володя, вспоминая свои знания из будущего. — Но с нарастающим ритмом отбойных молотков. Металл по металлу, Илья Маркович. Резко, больно, но в конце — мажорный аккорд, когда вбивают последнюю заклепку.

Гольцман резко обернулся. Его лицо преобразилось.

— Вы… вы понимаете в структуре. Хорошо. А любовь? Как звучит любовь в сорок пятом? Не в стихах, а здесь, в этой пыли?

Володя вспомнил Алю. Её взгляд на Воробьевых горах.

— Она звучит как затихающий гул города, в котором остается только один звук — дыхание двоих. И тихая скрипка, которая боится спугнуть эту тишину.

Илья Маркович сел за инструмент. Его длинные, узловатые пальцы легли на клавиши. Сначала он просто извлек несколько странных, диссонирующих звуков, имитирующих городской шум. Лёха за спиной Володи затаил дыхание, включив рекордер.

А потом… потом Гольцман начал играть. Это не была мелодия в привычном понимании. Это был ритм. Мощный, рваный, пульсирующий. В нем слышались и шаги патрулей, и звон битого стекла, и вдруг — прорывающийся сквозь это всё нежный, хрупкий мотив вальса. Музыка росла, заполняла комнату, выплескивалась в открытую форточку, на сонный Пречистенский переулок.

Это был «Ла-Ла Ленд» сорок пятого года. Горький, честный и невероятно прекрасный.

Гольцман оборвал аккорд на самой высокой ноте. В комнате повисла звенящая тишина.

— Уходите, — сказал он, не глядя на них. — Уходите и оставьте мне сценарий. И эти рисунки, — он указал на папку с набросками Алины, которую Володя положил на стол. — Завтра в девять утра я буду на студии. Мне нужно будет тридцать скрипачей и один хороший ударник. И скажите вашему звуковику, — он кивнул на Лёху, — пусть почистит головки у рекордера. Он у него свистит.