Громов, до этого сидевший молча, вдруг стукнул кулаком по столу.

— Безумие. Чистой воды авантюра. Худсовет нас живьем съест за «легкомыслие». Но… — он хитро прищурился, — если ты, парень, дашь мне написать диалоги так, чтобы в них была жизнь, а не лозунги… Я в деле. Черт с вами, давайте попробуем спеть про Москву.

Володя выдохнул. Первый рубеж был взят. Команда, хоть и ворчала, но зажглась. Теперь оставался самый сложный вопрос.

— Нам нужен композитор, — сказал он, когда страсти немного улеглись. — И не просто тот, кто пишет марши. Нам нужен кто-то, кто слышит музыку в уличном гуле. Кто-то сумасшедший и гениальный одновременно. Борис Петрович посоветовал мне одного человека. Говорит, он сейчас в архивах подрабатывает, музыку к старой хронике перекладывает.

— Кто? — хором спросила команда.

— Илья Маркович Гольцман.

Ковалёв присвистнул.

— Гольцман? Так он же… он же после блокады совсем затворником стал. Говорят, он музыку на слух пишет, без инструмента, просто глядя в окно. Гений, конечно, но характер… К нему не подступиться.

— Подступимся, — твердо сказал Володя. — Лёха, бери рекордер. Едем к нему.

* * *

Дом, где жил Гольцман, находился в одном из тихих переулков в районе Пречистенки. Это был старый московский особняк, наполовину заколоченный, с запущенным садом, где осенняя листва уже толстым ковром укрывала дорожки.

Они поднялись на третий этаж. Пахло пылью, старой бумагой и лекарствами. Володя постучал. За дверью было тихо, лишь через минуту послышались шаркающие шаги.

Дверь открыл мужчина неопределенного возраста — худой, в поношенном пиджаке, накинутом на плечи, с копной седых, непричесанных волос. Его глаза, глубоко запавшие, смотрели сквозь Володю и Лёху.

— Вы из архива? — глухо спросил он. — Я еще не закончил переложение для сорокового года. Хроника плохая, ритм рваный…

— Илья Маркович, мы не из архива, — Володя шагнул вперед, не давая хозяину закрыть дверь. — Я режиссер Леманский. С «Мосфильма». Мне сказали, что вы единственный человек в этой стране, который знает, как звучит тишина.

Гольцман замер. Он медленно перевел взгляд на Володю, и в его глазах промелькнул интерес.

— Тишина? Тишина звучит как предчувствие взрыва, молодой человек. Или как первый снег. Зачем вам это?

— Мне нужно, чтобы вы написали музыку города, который выжил, — Володя вошел в комнату, даже не дожидаясь приглашения.

Комната Гольцмана была завалена нотными листами. В центре стоял старый «Блютнер», на крышке которого громоздились пустые чайные стаканы. Инструмент казался единственным живым существом в этом пыльном хаосе.