Выйдя на улицу, Володя и Лёха долго молчали. Москва вокруг них теперь звучала иначе.

— Ну, Володька… — наконец выдохнул Лёха. — Кажется, мы влипли в историю. Настоящую историю.

— Мы её создаем, Лёха, — улыбнулся Володя, глядя на звезды. — Мы её создаем.

Павильон номер четыре на «Мосфильме» в это утро больше всего напоминал Казанский вокзал в час пик. Очередь из желающих сниматься растянулась по всему коридору, выплеснулась на широкую лестницу и дотянулась почти до самых ворот студии. Здесь были все: демобилизованные солдаты в выцветших гимнастерках, студентки в накрахмаленных воротничках, пожилые рабочие с мозолистыми руками и несколько профессиональных актеров, которые с опаской поглядывали на эту бурлящую человеческую массу.

Володя сидел за длинным столом в самом центре павильона. Рядом расположились Лёха с трофейным рекордером, Катя, раскрывшая папку для записей, и Илья Маркович Гольцман. Композитор сидел чуть поодаль, нервно постукивая пальцами по крышке закрытого рояля.

Володя взял рупор, и его голос раскатился под высокими потолками:

— Товарищи! Нам не нужны актеры в привычном смысле слова. Нам нужны люди, которые умеют дышать в такт городу. Те, кто сможет не просто сыграть роль, а спеть её сердцем.

Первыми пошли претенденты на роли прохожих. Володя не заставлял их читать стихи, он просто кивал Лёхе, и тот включал механический метроном. Под мерный стук прибора кандидаты должны были просто пройти через павильон. Володя искал «легкую походку» человека, который идет домой к любимым. Многие проваливались: одни маршировали, другие театрально прихрамывали.

К столу подошел парень с медалью «За отвагу» на груди. Он шел просто, чуть пританцовывая плечами.

— Как зовут? — спросил Володя.

— Сашка я. С автобазы. Шофер.

— Сашка, петь умеешь?

— Только под гитару в кузове… — парень смутился. — Когда ребят везу.

— Илья Маркович? — Володя посмотрел на композитора.

Гольцман взял на рояле аккорд:

— Попробуйте без инструмента, молодой человек. Что-нибудь простое.

Сашка набрал воздуха и запел «Темную ночь». Голос был хрипловатый, но в нем было столько настоящей нежности, что Лёха за столом забыл проверить уровень записи. Володя понял: это его почтальон.

Женские пробы шли еще дольше. Перед столом появилась девушка в ситцевом платье — Вера, санитарка из госпиталя.

— Верочка, представьте, что вы видите в небе первый мирный салют, — тихо сказал Володя. — Музыки нет. Только вы и тишина.

Она подняла глаза, и её лицо преобразилось. В нем отразилась и память о госпитале, и пугающее счастье мира. По просьбе Гольцмана она запела, и её голос оказался чистым, как ключевая вода.