Горшок набэ я поставил на угли прямо у костра, сбоку, где жар был не таким яростным. Залил бульон, опустил полоску комбу. Пока он настаивался, давая бульону легкий морской привкус, я вернулся к чаю, заварил новую порцию — чуть крепче, для еды.

Это было похоже на рождение нового мира в маленьком горшке. Из хаоса углей поднялись дымные исполины дуба и светлые духи сосны. Их встретило богатое тепло бульона.

Митико обернулась, широко раздувая ноздри.

— О-хо! Что это ты там колдуешь, парень? Пахнет… волшебством!

Каэдэ же молча наблюдала за моими движениями.

Когда бульон зашипел по краям, я убрал комбу, добавил соевый соус и мирин — чуть-чуть, лишь для гармонии. Опустил дайкон и морковь. Они легли в бурлящей жидкости, как белые и оранжевые острова. Через время добавил конняку и разбухшие грибы. В последнюю очередь — нежные кубики тофу. Накрыл горшок деревянной крышкой, дал потомиться еще несколько минут.

Потом снял крышку. Пар взметнулся столбом, неся с собой целую симфонию пикантных ароматов.

Я расставил на низком столике перед верандой три маленькие пиалы из темного дерева. Поставил горшок в центр, на подставку из плоского камня. Рядом — кувшинчик с новым чаем.

— Прошу, — сказал я, отступая и приглашая жестом.

Митико подтянулась к столику с неожиданной для ее возраста проворностью. Каэдэ встала с веранды и опустилась на подушку напротив. Я сел между ними, сбоку, не нарушая линии строгого этикета.

Митико тут же зачерпнула себе в пиалу кусок дайкона, тофу и гриб.

— Ну-ка, ну-ка, проверим твою готовку, парень!

Она откусила дайкон. Хруст был тихим, сочным. Ее глаза расширились.

— Матерь Будды! Дайкон… он тает! И внутри весь пропитан этим… этим соком! И мясной, и в то же время какой-то… сладкий? И тофу — не развалился, держит форму, но внутри нежный, как лепесток. Где ты этому научился, а? У старика Нобуро? Он, помнится, тоже умел варить похлебку, от которой душа пела. Но не настолько умело!

Я покачал головой.

— Нет. Это… я как-то сам додумался. Просто захотелось, чтобы было вкусно и… тепло.

Я посмотрел на Каэдэ. Она кончиками палочек подцепила треугольник конняку и кусочек моркови. Поднесла ко рту. Красавица ела практически бесшумно, но в ее взгляде читалось явное наслаждение.

— Это… очень необычно, — сказала она, оторвавшись от еды. — Вкусы не спорят друг с другом. Они ведут беседу. Бульон говорит громко, но не кричит. Овощи вторят ему, но добавляют свой голос. Конняку… дает контраст, он как тихий, но внимательный слушатель. А тофу… тофу впитывает все эти голоса и становится их эхом. Это очень мудрое блюдо, Кин-сама. Оно говорит о терпении. И о внимании к деталям.