— Горы говорили, что ты вернулся к воде. А вода шептала, что ты наконец-то перестал бороться с течением. — прозвучал за моей спиной голос Нобуро. — Я пришёл посмотреть — правда ли это.
Я улыбнулся и поднял корзину над головой.
— Будешь рыбу?
— С удовольствием!
Глава 15
"Даже на дне воды
Колышутся —
Кости матери."
Автор мне не известен.
Шёлк теней, спущенный с горных плеч, стлался по земле длинным и мягким покрывалом. Солнце, спрятавшееся за зубчатый гребень, подожгло облака изнутри — они застыли в небе розовыми и лиловыми пятнами, словно разлитая по мокрой бумаге акварель.
Я перевернул на решетке последнюю рыбину. Ивовые прутья, сложенные крест-накрест, слегка обуглились, но выдержали жар пламени. Кожа форели зашипела, выпустив в воздух струйку ароматного пара. Золотистая корочка напоминала хрустящую осеннюю листву, а нежное и слоистое мясо порозовело и уплотнилось.
Умопомрачительный запах смешивался с ароматом влажного мха, гниющих на дне заводи листьев и далекой свежести водопада, что неустанно перемалывал скалы в пыль и песок.
Нобуро сидел на своем плоском камне и умиротворенно улыбался. Каждая складка его одежды, каждый жест дышали накопленной за десятилетия тишиной. Из потрепанного заплечного меха он извлек деревянную пиалу. Горсть холодного вареного риса легла на дно ровным диском, а увенчала ее одна-единственная умэбоси. Она была сморщенной, как сердце у старого скряги. Сенсей протянул пиалу мне.
— Поешь, Кин. Рыба — это река, отданная тебе в дар. А зерно — память солнца, вбитого в каждый колос дождем и руками. Нельзя забывать вкус терпения. Уж я-то знаю…
Голос наставника был теплым, как старый войлок, которым сироты укрываются от стужи. Я взял пиалу. Рис был слегка липким, но совершенным в своей простоте. Умэбоси взорвалась на языке пряной бомбой. Я зажмурился от удовольствия.
— Сильно! — выдавил я.
— Сильно — значит, живо! — весело заметил Нобуро, откупоривая небольшую бамбуковую фляжку. Терпкие нотки перезрелых фруктов и выдержанного дерева мягко коснулись моего носа. — Как и эта вода огня… Один глоток — чтобы согреть края души, на которых собирается иней одиночества. Два — чтобы услышать песню, которую мир поет сам себе. Три — и ты уже не отличишь свою песню от других.
Мы сразу ополовинили эту бутыль, а потом принялись за еду.
Треск углей, похожий на далекие шаги по хворосту, легкой щекоткой дразнил тишину. Бас далекого водопада, крик какой-то ночной птицы, шелест горного ручья — всё это разбавляло глухую синеву сумерек яркими красками.
Я с удовольствием ощущал, как напряжение отступает от костей. Пальцы покрылись липким рыбьим жиром, а в уголках рта спрятались крупинки крупной соли. Все было на своих местах. Все было правильно.