— Возможно… — сказал я, взглянув на звезды. — Человек не может знать о себе всё. Он раскрывается в потоке.

— Я много странствую. Видела самураев, для которых убийство — такое же ремесло, как ковка мечей. Видела крестьян, чья ярость страшнее любой бури. Видела монахов, в чьих глазах горит гордыня, острее любого клинка. Люди всегда разные, Кин-сама. Для мальчишек из деревни ты — демон с синими глазами, что швырнул на землю грозного самурая. Для старосты Кэнсукэ — полезная диковинка и крепкий щит. Для Тадзимы Масато — либо орудие, либо угроза. Для меня… — она запнулась, и в этой паузе был целый мир.

— Для меня? — не удержался я.

— Для меня вы — человек, который в одну ночь явил и клинок, и чайник, и тишину между ними, — закончила Каэдэ. — И это куда интереснее любой готовой легенды. Легенда — это готовая песня. Ее поют, но не меняют. А человек… человек — это мелодия, что ещё сочиняется. Сегодня она подобна дождю в кленовой роще, завтра — свету на горной вершине, а послезавтра — пустому пространству на свитке, куда тушь ещё не легла.

Девушка откинула легкую прядь волос, упавшую на щеку. Ее пальцы снова коснулись чашки, будто она искала в ее тепле опору.

— Пожалуй, я сложу о вас песню, — сказала она с напускной беспечностью. — Не о Синеглазом демоне. И не о защитнике Танимуры. А о человеке, что слышит, как чайные листья рассказывают истории, и как бульон в горшке ведет беседу. О человеке, в чьих глазах живут и молния, и затишье после нее.

Мое сердце сжалось от смущения.

— Я… я не достоин такой чести, Каэдэ-сама, — пробормотал я, опуская голову в низком, почтительном поклоне. — Моя история — это история ошибок и крови. В ней нет ничего, достойного песни.

— Это вряд ли… — Каэдэ с очаровательной улыбкой проигнорировала мой лепет. — Вы еще не решили, что вы ответите Тадзиме? Примете его предложение? Для многих в этих землях статус дзи-самурая — предел мечтаний.

Я вздохнул и развел руками в непонятном жесте:

— Иногда мне кажется, что во мне живут два разных человека, — признался я, наблюдая, как наш с Каэдэ пар смешивается в холодном воздухе. — Первый смотрит на карту и видит дороги, замки и возможности. Он говорит на языке амбиций, и для него всё просто. — Я потянулся, чтобы поправить полено, и искры взметнулись к звездам. — А второй… второй смотрит на отражение луны в этой чашке. Он слышит, как трещит очаг, и находит в этом весь смысл. Он хочет только одного: чтобы его оставили в покое с этой тишиной. И я не знаю, кто из них настоящий. Более того… — я сжал кулаки, — я подозреваю, что настоящего выбора у меня и нет. Судьба всё определит за меня. Но та часть, что любит отражение луны, она так отчаянно хочет остаться! Найти себя вот здесь. В этом огне. В этой вечной беседе…