[ПЕРЕРЫВ ЗАВЕРШЕН. ПОКАЗАТЕЛИ ЧАСТИЧНО СТАБИЛИЗИРОВАНЫ. ПРОДОЛЖАЕМ ДВИЖЕНИЕ. КОНТРОЛЬ КРОВОТОЧЕНИЯ: ОТНОСИТЕЛЬНО СТАБИЛЕН. ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: 38.7 ГРАДУСОВ. ИММУННАЯ РЕАКЦИЯ НАРАСТАЕТ. ЭТО ХОРОШО И ОПАСНО ОДНОВРЕМЕННО.]

Мы снова отправились в путь. Лес вокруг постепенно начал светлеть. От черного к темно-синему, к индиго. Птицы, невидимые в кронах, начали свою утреннюю, бессмысленно-радостную перекличку. Появились знакомые, до боли родные приметы — кривой валун, похожий на спящую черепаху; поваленная бурей ель, в дупле которой мы с Такэо как-то нашли гнездо ушастой совы с двумя пушистыми, сердитыми совятами; старая, давно заброшенная кузница на краю деревни, от которой осталась лишь груда камней, поросшая мхом.

А когда частокол Танимуры показался в просвете между стволами старых кедров, на востоке уже полыхало. Небо было выкрашено в цвета спелой хурмы, персика и сирени. Мы были грязные, окровавленные, полумертвые…

Часовые у северных ворот заметили нас издалека. Сначала замерли, впиваясь глазами в подозрительные, шатающиеся тени. Потом один из них вскрикнул от ужаса и бросился навстречу.

— Кин-сама! Нобуро-сэнсэй! Будда милостивый, все боги и камми… что с вами⁈

Он подхватил меня под плечо, его сильные молодые руки легко приняли на себя большую часть моего веса. Второй страж, онемев от шока, бросился помогать Нобуро, осторожно взяв старика под локоть. Мы, ковыляя, спотыкаясь, почти падая, ввалились в открытые ворота, оставляя за собой на утоптанной, холодной земле темный прерывистый след — смесь крови, грязи и отчаянной воли к жизни.

Суматоха, поднятая криками стражников, разбудила спящую деревню. Через считанные минуты мы уже лежали в главной комнате старосты Кэнсукэ, на разостланных прямо на полу татами, — от них пахло соломой и сушеными травами. Митико и еще несколько женщин уже кипятили воду в огромном черном котле над очагом, раскладывали на низком столике связки трав, чашки с мазями и рулоны грубой ткани для перевязок.

Спустя какое-то время Митико опустилась на колени рядом со мной. Ее старые руки, привыкшие к глине и огню, были удивительно нежны и точны в движениях. Она осторожно разрезала пропитанные кровью бинты, наложенные Нобуро, и замерла, вглядываясь в рану.

— Поганая глубина! — пробормотала она себе под нос. — Но края ровные. И… почти не кровит сейчас. Странно. Будто плоть… стягивается сама. Быстрее, чем положено.

Это работала Нейра. Я чувствовал, как внутри все горит и бурлит. Лихорадка схватила меня в свои горячие тиски, дрожь и озноб не давали покоя, но сознание держалось, как пьяница на краю крыши.