— А вот мы с тобой и решим: серьезно я или нет.

Помолчали…

— Знаешь, Костян, мне сейчас на память только одна фраза приходит.

— Какая?

— «Трудно быть богом.».

Цинк поморщился и спросил:

— Это кто-то из старых фантастов, по-моему? Что-то такое вертится в голове.

— Да, — Рим кивнул головой, — это прямо почти заря российской фантастики. Были такие толковые авторы — братья Стругацкие. Миры, конечно, создавали нереальные, но, ты знаешь, очень заманчивые.

— Я старой фантастикой, Рим, никогда не увлекался, — Константин чуть пожал плечами и спросил: — О чем книга-то?

— А как раз об этом, — Андрей сделал странное движение рукой, как будто охватывал все видимое пространство. — О том, что богом быть трудно. Там парень, который главным героем был, в конце сорвался. Чтобы такими богами стать, как мне хочется, это, Костя, надо про свои желания и потребности почти полностью забыть.

— Не, Андрей, так не пойдет. Я таких абстрактных рассуждений не понимаю. Если ты считаешь эту книгу важной, пересказывай. Я хочу точно понять, о чем мы сейчас говорим.

К удивлению Разумовского, краткий пересказ книги занял не так и много времени. Минут через десять он дошел до окончания:

— … и вот тогда Антон сломался. Закидал город бомбами со снотворным. Уложил, кого мог, спать, а кого не мог… Короче, прорубался он на мечах. Как ты понимаешь, местные ему были не соперники… Там, в последней главе, есть хороший такой кусочек, когда вот эта подруга детства видит его на поляне, а у него руки в крови. Она вздрагивает сперва и только потом понимает, что это земляничный сок, а не кровь. Но аналогия четко отслеживается.

Цинк слушал внимательно, не перебивал и вопросов не задавал. С минуту обдумывал рассказанное, а потом спросил:

— Рим, ты реально себя сравниваешь с этим вот прекраснодушным мальчиком? Ты, которому приходилось и заложников выдергивать, и во всяких разных операциях участвовать⁈ Я, похоже, книгу эту никогда не читал, но из твоего пересказа только одно понял: прекраснодушным энтузиастам нехер в боги лезть. В отличие от главных героев, мы с тобой гораздо более реалистичный мир видим. Оно, конечно, в книге любовь Киры и Антона, прям, сюси-муси. Фифа бы уписалась от счастья. Но и ты, и я понимаем, что здесь мы такое, — теперь уже Цинк обвел окрестности, повторяя жест Разумовского, — хер найдем. Я не собираюсь жить монахом и с удовольствием заведу себе пару местных девочек. Ты знаешь, я не скотина, и обижать их не собираюсь. Ни они, ни дети голодать не будут. Может быть, даже я к ним привыкну. Может быть, даже и полюблю, но я всегда буду помнить, что по развитию они мне не ровня. И окружающие — не ровня. Так что… Если для спасения близких мне людей, этих самых девочек с детьми или кого-то из наших, понадобится в толпе прожечь лазером дорогу в три метра шириной… Не дай бог, конечно, но я переживу. В истерику не впаду. И списывать меня после этого как бойца не придется. Понимаешь разницу?