Рим поморщился, как будто от зубной боли и ответил:
— Да в целом, Вася, все у нас нормально. Почти все идет по плану: железо добываем, обрабатывать учимся, первый пресс для ковки поставили — лопаты штамповать…
— Андрей, это я и без тебя знаю: и что язык учат, и что алфавит изменили, и что Веспуччи к весне скотину новую привезет. Я не о том. Команда ведь не слепая, видят, что ты киснешь.
— Вот еще нашлись на мою голову психологи армейские, — буркнул Рим.
— Рим, я же не настаиваю… Но, может, поговорим — легче станет?
— Поговорим… поговорим… Ну, давай поговорим. Только знаешь, Вась, — Рим недовольно оглядел комнату и продолжил, — Давай, что ли, пройдемся.
Вышли из дворца и медленно, не обращая внимания на идущую сзади охрану, двинулись в сторону пирамиды. Оба молчали: Бык не хотел торопить командира, а тот, похоже, не знал, с чего начать. Наконец дошли до одной из каменных скамеек и Рим уселся, вздохнув, как столетний старик. Бык осторожно сел рядом, стараясь не нарушать молчание капитана и давая тому время собраться с мыслями.
— Жениться я надумал, Вася.
Охреневший Бык даже посветил капитану в лицо фонариком, пытаясь понять, не прикалывается ли тот. Рим жмурил глаза от яркого света, защищался ладонью и кривил морду, так что Бык ничего не понял.
— Ну, это…Ты, конечно… — Василий резко встал со скамьи, постоял с минуту, перекатываясь с пяток на носки и также резко сел, сказав, — Ну ты даешь, капитан! А на ком?
Кажется, вопрос удивил Рима. Во всяком случае удивление слышалось в его голосе:
— На Фифе, конечно! Можно подумать, здесь какой-то охрененный выбор есть.
— А… А зачем, капитан? — Бык все еще сомневался, не шутка ли это.
— Вась, ты посмотри на нее, она ведь, по сути, неплохая девка, но солдат из нее — как из говна пуля. Она схуднула последнее время так, что скоро одни сиськи останутся. Если мужики все в норме, то ей эта жизнь явно поперек души! Ну жалко же девчонку! — к концу собственной речи Разумовский невольно повысил голос и, казалось, испытывает некое раздражение от непонятливости собеседника.
Бык некоторое время молчал, а потом задал очень закономерный вопрос:
— Рим, а что ты орешь? Ты вот сейчас кого убеждаешь — себя или меня? Ты думаешь, прям ей за радость будет такая семья? Или она совсем дура и не поймет, почему ты к ней полез?
Рим помолчал и спокойно спросил:
— А что делать, Вася. Пашет она на совесть, жаловаться грех. Но ты вспомни, даже на новогодний праздник наряжаться не стала. Понятное дело, что местные безделушки не такие, как ей привычно, но все же… Она себя женщиной перестала чувствовать, понимаешь? А природу, Вася, не переделаешь.