Один Рим, похоже, ничего подобного не чувствовал. Он стоял, не шевелясь, как статуя самому себе. И только когда жрецы распрямились, посмотрел в глаза стоящему перед ним:
— Назови свое имя.
— Махуизох, мой Господин.
— Я буду звать тебя — Махо.
Жрец молчал, не выражая несогласия, но и как-то показывать свой страх или изумление не торопился. Радости на сытом лице тоже было маловато.
— Я и мои братья, Махо, спустились с небес, чтобы оберегать наш народ от грядущих бедствий.
Рим смотрел в спокойные, немного рыбьи глаза жреца и понимал, что перед ним не просто жрец, а один из верховных правителей целой империи. Сливки, так сказать, местного общества. И пусть он выглядит как перекормленный хомяк, власть его весьма велика.
Больше всего Разумовского удивило, что после его признания в божественной сущности, жрец продолжал так же молча стоять перед ним.
«Нихрена себе у него подготовочка! Это он что, перемолчать меня решил? Типа, кто сейчас первым заговорит, тот и продул? Интересно… Это на каких таких курсах он психотренинг проходил⁈»
Пауза затягивалась, и Андрей, продолжая смотреть в глаза жреца, не отрывая взгляд ни на секунду, скомандовал:
— Вась, посвети ему в лицо.
В луче армейского фонаря лицо толстяка искривилось, он попытался закрыться рукой так же, как и все, кто стоял у него за его спиной.
— Достаточно.
Разумовский ждал какого-то результата, но «жирный», проморгавшись, продолжал молчать, и Андрей четко понимал, что молчит он вовсе не от шока. Он действительно ждет более подробных объяснений со стороны пришедших.
Понимая, что такое противостояние ничем хорошим не закончится, Рим достал свой пистолет и всадил два заряда в каменную мостовую, на которой они стояли.
С визгом отскочив от мгновенно покрасневшего пятна, пыхнувшего нестерпимым жаром, жрец повалился назад на руки своим сопровождающим. Случился небольшой переполох, и когда он закончился, Разумовский сказал:
— Я не вижу в твоем сердце радости от нашего прибытия, Махо.
Кажется, до жреца что-то дошло: он начал кланяться с ритмичностью китайского болванчика, приговаривая:
— Мой Господин, прости нерадивого, я не сразу поверил в свое счастье. Скажи, чего ты хочешь, и все будет исполнено в то же мгновение!
Сопровождающие жреца носители факелов лежали лицами в землю, даже те, кто стоял за его спиной, попадали ниц, и только этот толстяк все еще держался на ногах, вызывая даже некоторое уважение своей упертостью.
«Похоже, ни в каких богов этот циник не верит. Надо обязательно будет побеседовать с ним.».
— Наш путь был долог, Махо. Я и мои братья устали.