Глава восьмая Теперь ты в армии!
Сквозь крохотное окошко возле самой крыши фургона, забранное решёткой, несмотря на свои миниатюрные размеры, виден был лишь однообразный лес, да временами кусочки синего неба. Куда мы едем? Хотя бы в какую сторону? Смогу ли я вернуться обратно, если мне всё же посчастливится сбежать от похитителей? Хотя, если подумать, то дорог, по которым способна проехать настолько большая повозка, в данной малонаселённой местности совсем немного, так что наверное сориентируюсь…
В какой-то момент я заметил, что плетущуюся по лесной дороге повозку сопровождает по воздуху громадная чёрная птица, с высоты наблюдая за нами. Расстояние было очень уж большим, так что уверенности у меня не было, но кажется, видел я именно ворона. Возможно, даже того самого прикормленного мной. Но даже если это было и так, снижаться и вмешиваться в дела людей птица не стала, а вскоре высоченные деревья заслонили небо, после чего чёрная точка пропала. Что ж, хоть информацию хозяин рощи передаст другой нечисти, ведь общаются же они как-то, так что Хельмут с Киреной и русалками будут знать, что их молодого кормильца увезли.
Я отошёл от окошка, уселся на вонючую подстилку и постарался отрешиться от происходящего. Ехали мы долго, по ощущениям часа три как минимум. Но в какой-то момент повозка резко остановилась, после чего лязгнул засов, и задняя дверца отворилась. В проёме показался тот самый злобный усатый мужик, который разговаривал со старостой Демидом. Он оглядел нашу троицу недовольным взглядом, не спуская при этом ладони с рукояти клинка на поясе, и велел всем сидеть тихо. Пока я хлопал глазами, привыкая к яркому свету после полутьмы фургона, к нам закинули ещё троих «добровольцев». После чего дверь снова с грохотом закрылась, и повозка продолжила свой путь.
Двое новеньких оказались внешне схожими меж собой и явно были братьями, даже близнецами. Обоим лет по семнадцать-восемнадцать, темноволосые и загорелые до черноты. Невысокие, но физически весьма крепкие, с мозолистыми сильными руками, привыкшими к нелёгкому сельскому труду. Оба босоногие и в очень старой латаной-перелатанной одежде — рубахах и штанах с простыми бечёвками вместо нормальных поясов. Они молча уселись на вонючую солому напротив меня, не выражая абсолютно никаких эмоций от того, что попали в нашу повозку. Зато вот третий — самый юный и мелкий в красной рубахе с порванным воротом, неплохих брюках и даже хороших новых сапогах — истерил и ревел навзрыд, грязными ладонями размазывая слёзы по щекам. Он ругался непечатными словами и проклинал судьбу за то, что так глупо попался на воровстве, из-за чего именно его староста деревни и отдал приехавшим сволочам.