Пришла тишина. Мне казалось, я слышу, как стучит мое сердце.
— Папа… — заныла Аэлита.
— Тихо! — цыкнул я. Вышло грубовато, но эффективно. Заткнулась. Ночная тишина почудилась какой-то совершенно немыслимой, абсолютной.
Да ведь и час какой — самая глубина ночи перед третьими петухами. По народным поверьям самое зловещее время.
И вдруг темное безмолвие взорвалось гулким ударом, криком:
— Стой! — и гулко хлопнул выстрел.
— Папа! — взвизгнула Аэлита.
Я промешкал секунду, не успев ее удержать. Она стрелой вылетела из машины.
Я глазом не успел моргнуть — а она уже неслась вдоль забора.
— Стой! — я чуть не захлебнулся. — Стой! Куда⁈
И выскочил в другую, левую дверь.
В этом маневре я потерял секунды две. Но быстро настиг беглянку — скороход из нее был, прямо скажем, никакой.
— Аэлита, постой!
— Папа!
По ходу бега и выкриков я стремительно соображал. Единственный выстрел продолжения не имел. Значит?.. Значит, все кончилось.
Чем⁈
Глава 20
— Постой! — я бесцеремонно оттолкнул Аэлиту, первым вбежав на территорию участка.
Здесь над распахнутой входной дверью светила лампочка в плафоне, создавая странноватую освещенную зону, которую обступала тьма. И в эту зону света, то есть на крыльцо, из дома вышел прапорщик с автоматом.
Я не знал, как его зовут.
— А вы чего тут? — недовольно сказал он нам. — Сказано же было: сидеть в машине!
Я виновато развел руками:
— Да вот, не удержал. Дочка ринулась отца выручать, как только выстрел услышала. Как здесь удержишь!
Прапор усмехнулся. Закинул автомат за спину, простучал сапогами по крыльцу:
— Жив-здоров папаша ваш. В подполе был заперт, это верно. Уже вылезает.
— Папа! Папочка! — Аэлита ринулась в дом, прапорщик попытался было удержать ее, да куда там! Махнул рукой:
— Экая бестия, а? — но прозвучало это одобрительно.
— А Рыбин что?
— А этот не очень жив, — прапор умел в черный юмор. — И даже совсем не жив.
— Застрелился, что ли?
Тот кивнул:
— Да. Видать, понял, что дело швах и бахнул себе в башку. Избавил суд от лишних забот.
— И уголовно-исполнительную систему…
— А вот тут еще бабушка надвое сказала. По его делишкам-то наверняка бы вышка корячилась. Так что в суде бы все и закончилось.
Но тут из дома донесся девичий вопль восторга и знакомое счастливое бормотание:
— Аэлитка, дочка… Ты-то как здесь⁈
Ответа я не услышал, да и не надо. Все ясно. То хорошо, что хорошо кончается!
На крыльцо вышел Пашутин. Почти один в один произнес то, что я подумал:
— Ну что? Хорошо смеется тот, кто смеется крайним…
Но тут же добавил:
— А до края-то еще добраться надо!
Странноватое заявление.