Оба бросились на Кондратьева.
— Броситься бросились, — сказал он, — да тут он сам извернулся. Прямой ладонью так ткнул в горло! Видать, учили таким приемам. Ну, здесь у меня в глазах и потемнело. Отключился. Очнулся в подполе. Первая мысль: неужто с дочкой что-то сделают⁈ Пытался люк выломать, да куда там! У него, конечно, все надежно.
Он весомо покачал головой, вновь переживая те страшные часы неизвестности, когда он не знал, что с дочерью. Та положила ладонь на отцовское предплечье, успокаивающе похлопывала.
— Но как он смотрел! Как смотрел, сволочь! Взгляд — как змея! Удав! Тоже, наверное, учили этому в гестапо или где там у них… Я прямо плавиться начал от этого. Прямо Вольф Мессинг какой-то!
— Простите! — я вскинул руку. — Как вы сказали⁈
— Я говорю — как Мессинг. Гипнотизер.
И точно зарница вспыхнула во мне, озарив память.
Глава 23
— Постойте, — забормотал я, — постойте…
— Ты что? — удивилась Аэлита.
— Вспомнил, — твердо сказал я. — Да!
Вспомнил я наш разговор в подземном складе, где мы получали дополнительное вещевое довольствие. Я, Вовка, он. Теперь я допускаю, что он и выдумал эти лишние две пары носков нарочно для того, чтобы завести с нами эту беседу.
Я могу восстановить ее дословно! Так она застряла в памяти.
Видимо, в лице моем нечто изменилось сильно, потому что Аэлита едва ли не встревожилась:
— Да Макс! Что с тобой⁈
Ну, здесь я и повторил то, как Рыбин завел тему о таинственных призраках и голосах в подземных сумерках коллайдера.
Ипполит Семенович необыкновенно взбудоражился:
— Вот-вот! — заговорил он, — точно! В самую точку!
И тут же горячо распространился о том, что это и был первый психологический подход шпиона к нам, носителям секретных знаний. Проба. Проверка нашей внушаемости. С серьезным видом изложить что-то абсурдное-не абсурдное… Ну, так, наверное, не скажешь, но нечто крайне нестандартное. И цепляющее душу. Такой вот флер мистической тайны, с легким потусторонним оттенком — именно то и есть, что многих людей остро дергает за внутренние струны. И многоопытный агент вражеских спецслужб решил проверить нашу реакцию. Говорил как бы между делом, с иронией, но в то же время так извилисто — мол, я вроде шучу, конечно же, такого не бывает; но вы все же где-то намотайте на ус. А черт его знает, шучу я или нет…
Конечно, Кондратьев так не говорил. Это было бы выше его сил. Это я так додумывал, слушая его искреннюю, горячую, сбивчивую речь. Но пусть коряво, малограмотно — сказал он ровно то, что я подумал! Полный синхрон мыслей. Рыбин психологически раскачивал нас, четко отслеживал нашу мимику, выражение глаз, всю вот эту психомоторику. Он прекрасно читал по нашим лицам и соображал, кого проще будет взять в оборот. Кто более внушаем, более податлив. Разумно? Ну еще бы!