— Я с этим не соглашусь, — сказал я вежливо, но твердо.

— Тут, брат, диалектика, — усмехнулся Пашутин. — По ситуации. Когда как. А насчет Рыбина — он, Кондратьев-то, в грудь себя бьет: я, говорит, сперва поверить в это не мог, а лучше сказать, не хотел. Прямо все в душе сопротивлялось, не хотел верить в это! Говорит: как вспомню прошлое, сколько лет пройдено бок о бок… В общем, понять можно. Но логика и факты, они сильнее душевных волнений, хоть ты тресни.

Да уж — подумал я. И сам ответил на вопрос, почему Рыбин не стал устранять Ипполита Семеновича. Что, впрочем, и раньше понятно было: это было бы чересчур. Потому было принять рискованное решение, показавшееся главе Сети лучшим из худших: запугать отца с дочерью, смертельно боявшихся потерять друг друга. Дескать, этот страх сделал бы их сговорчивыми и послушными.

Обдумав все это, я сказал:

— Слушайте, а этот Рыбин-Губин… Он же умная сволочь. Он же прикидывал, наверное, что вокруг него тучи сгущаются! А?

— Конечно! И пути отхода намечал. Но не успел. Мы оказались быстрее.

— И мы тоже, — не забыл я свои пять копеек.

Пашутин посмотрел на меня столь проницательно-загадочно, что я тоже с загадкой улыбнулся в ответ:

— Я так понимаю, что наш разговор будет иметь продолжение в недалеком времени?

— Поживем-увидим, — был ответ.

Чай к этому моменту был почти выпит. Я одним махом допил остатки.

— И еще можно два вопроса напоследок?

— Ну, попробуй, — Пашутин тоже допил из своей чашки.

— Так я понимаю, что вы нас вели через ваши глаза и уши, о которых я пока не знаю?

Трудно описать выражение, появившееся на лице особиста, когда он произнес следующее:

— Почему — пока? Может статься, и совсем не узнаешь…

Я не стал копать тему. Кивнул:

— Понял. И второй вопрос: прапорщик Волчков. Он вообще кто?

Пашутин встал, давая понять, что беседа закончена:

— Вопрос преждевременный. Хотя интересный, — и улыбнулся. Я его понял.

Возвращался я домой, нагруженный размышлениями. Вернее, не возвращался. Неспешно бродил по улицам, овеваемый урожайными запахами зрелого лета. Думал сразу по нескольким фронтам. И чем больше думал, тем яснее понимал, что произошедшее — лишь старт событиям. А уж как они развернутся далее — зависит много от чего и от кого, в том числе от меня.

Во-первых, я четко понял: Пашутин мне сказал не все. Кое-что скрыл. Я ничуть не огорчился от этого, сознавая, что с лишними вопросами тут лезть незачем. Всему свое время! — точно, тут Борис Борисович прав на все сто.

Однако и тянуть нечего. Дело, в общем-то, не закончено. И более того, где-то в самом деле досадно смазано. Пашутин чуть сболтнул лишка. Хоть и поймал себя за язык почти в тот же миг — да я успел услыхать то, что мне надо. Как-никак мозги ученого, цепляют с полуслова.