Я уже попросил передать, что всё в порядке и я на неё не злюсь. В конце концов, сам был виноват во многом. Но Гил сказал, что Алиса всё равно нескоро осмелится подойти ко мне лично.

Возможно, она боялась, что я и правда могу её убить.

Маловероятно, конечно.

Но после всего, что произошло, она допускала и такой вариант.

Плюс ей действительно было стыдно.

Сейчас я хотел говорить не об Алисе.

Мой взгляд сам собой вернулся к миру, который приходил в себя после хаоса. Гил шёл чуть позади, будто ждал подходящего момента.

Я думал, он захочет обсудить победу над Сифом, но он остановился перед небольшим домом.

— Дошли, — сказал он.

Я оглянулся.

Гил улыбнулся.

— Вик, мне нужно поговорить с тобой о многом. Но есть человек, который хочет увидеть тебя гораздо сильнее.

Он указал на дом.

— Она там.

Я слегка удивился.

Почему-то я не мог заглянуть внутрь. Скорее всего, Гил снова устроил свои игры с вероятностями.

— И кто это? — спросил я.

— Подойди и узнаешь, — ответил он. — А мне пора. Увидимся позже, мамкин сынок.

Он бросил это с довольной улыбкой и исчез.

Я постоял несколько секунд, потом вздохнул.

Где-то глубоко я уже понимал, кого увижу внутри. И всё же в груди появилось странное волнение.

Я открыл дверь и вошёл.

— Вик!

Ко мне бросилась красивая женщина и крепко обняла.

— Ты где был? Мама так за тебя волновалась!

Марина Грейсон.

Женщина, которая из-за Воли Мира стала моей матерью.

Или правильнее сказать — Воля Мира сделала меня её сыном. Настоящего Виктора Грейсона никогда не существовало.

Поэтому я не сразу понял, почему она ведёт себя так. После победы над Волей Мира она должна была всё вспомнить.

Марина почувствовала моё молчание и обняла ещё крепче.

— Я знаю, — тихо прошептала она. — Вик, я всё знаю.

Её голос дрогнул.

— Но ты всё равно мой сын. Несмотря ни на что.

Она прижалась ко мне сильнее.

— До твоего появления моя жизнь была пустой. А теперь… — по её щекам потекли слёзы. — Прошу, не отталкивай меня. Если тебя не будет, я просто не знаю, зачем мне жить.

Она говорила искренне.

И в этот момент я понял, как ощущается материнское тепло.

Странное чувство.

Непривычное.

Слишком мягкое для того, кто привык держаться на гордости, силе и упрямстве.

Я никогда не знал своих настоящих родителей. Ни как Виктор Громов, ни как Винсент Грэмми. И, возможно, где-то очень глубоко мне всегда хотелось понять, что значит быть чьим-то сыном.

Даже в мыслях признавать такое было стыдно.

Я посмотрел на Марину и вздохнул.

— Что за глупости ты говоришь?

Она замерла.

Я положил руку ей на плечо.

— Мама, не забивай себе голову ерундой. Мы мать и сын. Пошли лучше чай пить.