Передо мной стоял Фадей. Ростовщик нервничал и не пытался этого скрыть. Ямочки на щеках исчезли, округлое лицо осунулось от напряжения, а ухоженные пальцы теребили связку зубов на поясе, перебирая один зуб за другим с тихим перестуком. От этого звука мне почему-то вспомнились счёты в бухгалтерии совхоза, где я проходил практику на втором курсе.

Амбал стоял позади меня и в правой руке сжимал увесистую ореховую дубинку длиной в локоть, со следами засохшей крови на утолщённом конце. Орудие труда не новое, обкатанное на чужих рёбрах и черепах, судя по характерным вмятинам и сколам на древесине.

Ещё двое расположились по бокам сжимая в руках ножи. По тому, как они держали оружие было ясно, что резать людей им уже доводилось и не раз.

Фадей молчал секунд десять, разглядывая меня сверху вниз, а потом заговорил.

— Ярый, ты уж извини за такой приём. — Ростовщик развёл руками и скорчил виноватую гримасу, от которой его лицо приобрело выражение мясника, извиняющегося перед свиньёй за то, что нож сегодня не очень острый. — Долг ты выплатил и мы с тобой теперь почти друзья.

Он помедлил, облизнул сухие губы и продолжил, понизив голос до шёпота.

— Микула приказал тебя проучить. Не убить, нет. Староста не дурак, мёртвый Ярый ему проблем добавит, а не убавит, ведь вся деревня знает что Микула с тобой на ножах. Он попросил тебя покалечить, так чтобы ты никогда больше не смог работать.

Фадей поднял правую руку и пошевелил пальцами, демонстрируя их подвижность.

— Как ты понял, мы сломаем тебе все пальцы на руках и ногах, а после раздробим и кисти, чтобы уж наверняка. Следом выбьем зубы и порежем сухожилия на руках.

Ростовщик помолчал и добавил с интонацией доктора, сообщающего больному неутешительный диагноз:

— Мне это поручение не в радость, поверь. Я человек деловой, и чужие горести мне удовольствия не доставляют. Но Микула платит щедро, а отказывать ему себе дороже. Так что не серчай, Ярый, выбора особого у меня нет.

Я слушал его молча и направлял живу прямиком в руки и спину. Энергия хлынула по каналам мощным тёплым потоком. Мышцы налились силой, сухожилия натянулись, и я чувствовал, как предплечья увеличиваются в объёме, распирая рукава рубахи и натягивая верёвки.

Пенька скрипнула, потом скрипнула ещё раз, и третий скрип перешёл в тихий треск, похожий на звук лопающихся волокон старого каната. Никто из присутствующих не обратил внимания, потому что псы рычали, факел трещал, а Фадей продолжал вещать про своё нежелание ломать чужие конечности, хотя по блеску его карих глаз было ясно, что нежелание это весьма условно.