Толпа одобрительно загудела. Кто-то крикнул «горько!», хотя до горького было ещё далеко, кто-то свистнул, а бабы затянули что-то протяжное и мелодичное, от чего у меня мурашки побежали по спине, хотя я и не понимал слов.

Григорий соединил руки Петрухи и Анфиски, и ладонь жениха поглотила маленькую ладошку невесты целиком, как ковш экскаватора накрывает детское ведёрко. Анфиска посмотрела на Петруху снизу вверх и улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что даже мне, шестидесятивосьмилетнему цинику, побывавшему в неудачном браке и давно списавшему романтику в расход, стало тепло в районе груди.

Дед Тимоха, сидевший на почётном месте рядом с Григорием, шумно высморкался в тряпицу и утёр глаза. Кривоногий сухонький старик, видавший на своём веку немало, но внук в свадебной рубахе довёл его до состояния, в котором даже матёрые прорабы позволяли себе пустить скупую слезу, спрятанную за кашлем и протиранием очков.

— Горько! — рявкнул кто-то из середины стола, и клич подхватили десятки голосов.

— Горько! Горько! Горько!

Петруха наклонился к Анфиске, покраснев до корней своих рыжих волос так, что лицо его стало неотличимо от свежесваренного рака, и неловко поцеловал невесту в губы. Поцелуй получился коротким и нескладным, ведь Петруха от смущения промахнулся и половина поцелуя пришлась в щёку, но толпа всё равно взревела от восторга, а после кто-то рявкнул в дальней части стола:

— Чё ты там чмокаешь? Давай по нормальному! Целуй её Петруха! — Пьяный голос разнёсся по площади и все захохотали.

Жених смутился, но тут же выполнил требование толпы, которое и сам желал исполнить больше чем кто-либо. Аплодисменты загрохотали по площади, перемежаясь свистом, хохотом и хлопаньем по столам.

— Молодец, Петруха! — заорал кто-то. — Целуй крепче, а то невеста сбежит!

— Ха! Куда она от него сбежит, он же быстрее любой лошади бегает! — ответил другой голос, и площадь снова покатилась со смеху.

Древомир рядом со мной сидел с прямой спиной и каменным лицом, но я заметил, как пальцы его на рукояти палки расслабились, и уголок рта дрогнул, приподнявшись на долю миллиметра.

Потом началось застолье, и оно обрушилось на площадь с неудержимостью селевого потока, сметающего всё на своём пути. Ковши зачерпали брагу, кружки стукнулись друг о друга, и первый тост произнёс Григорий, коротко и по существу, пожелав молодым крепкого дома, здоровых детей и полных сетей.

За ним встал дед Тимоха и долго откашливался, прежде чем выдавить трясущимся голосом что-то про внука, которого он вырастил один и который наконец-то стал мужиком, после чего старик снова высморкался в тряпицу и сел, махнув рукой, мол, дальше сами разберётесь.