Думать, что происходит и как это вообще возможно, времени не было. Я пришёл в себя ровно в ту долю секунды, когда ход ещё можно было вырвать назад. И эта оболочка, в которую меня занесло, мне точно не принадлежала.

Руки сами рванули вверх, на зверином рефлексе. Пальцы вцепились в верёвку. Я дёрнул вниз, крутанулся, коленом ударил в пустоту, пытаясь нащупать хоть какую-то опору.

Табуретка, с которой это чучело до меня собиралось уйти в мир иной, уже заваливалась набок, скребя ножкой по полу. Верёвка резала шею, в голове грохотало, а в ушах скрипело так, будто туда песка насыпали.

Я рванул ещё раз, уже всем телом, дёрнул плечом, и петля сползла с горла на подбородок. Я сорвал её с себя и рухнул на пол вместе с табуреткой.

Воздух влетел в лёгкие с такой болью, что я на миг решил: поздно. Потом в груди рвануло ещё раз, я закашлялся, перевалился на бок и вцепился ладонью в пол. Живой. Пока живой.

Я сидел на полу, хватал ртом воздух и быстро собирал картинку. Дверь напротив подпёрта табуреткой. На столе справа пузырёк с успокоительным, рядом стакан с остатками воды. Окно распахнуто настежь, штору тянет сквозняком.

Верёвка на трубе под потолком была завязана криво, по-дилетантски, в спешке. Будто человек долго боялся, а потом вдруг решился и полез делать, толком не умея даже этого.

Я выругался себе под нос и потёр шею. Болело знатно. Под пальцами уже наливался кровоподтёк.

Хорошо хоть это тело ушло в отключку не минутой позже. Ещё немного — и я бы снова стал покойником.

А потом на меня накатила уже настоящая реальность.

Это что, простите за мой французский, за дерьмо? Где я вообще и какого чёрта тут творится?

Я ведь только что умер после того, как предатель Петька продырявил мне брюхо. А теперь что?

Я на автомате потянулся к ране меж рёбер. Но ни крови, ни дыры от заточки там не было и близко.

Японский городовой… это что ещё за фокусы⁈

Я уже понимал, что кабинет не мой, но всё равно ещё раз огляделся — уже с быстро тающей надеждой.

Кабинет был мелкий, душный. Стол, шкаф, бумаги, какие-то детские рисунки в рамках, книги, папки, дешёвая лампа и полка с методичками. Ещё и радио в углу тихо шипело, словно ему одному во всём этом бардаке было спокойно.

Я только хотел снова оглядеться, как из динамика бодрым голосом донеслось:

— Добрый день. Сегодня двадцать третье апреля две тысячи двадцать шестого года. И сегодня, ни много ни мало, исполняется девятнадцать лет со дня смерти первого президента России Бориса Николаевича Ельцина…

Я замер.

Стоп.

Это вообще как понять?

Какой ещё, к чёрту, две тысячи двадцать шестой год?