И самая неприятная штука была в том, что родители этих мажоров весь этот формат доверительных разговоров как раз поддерживали и с удовольствием кушали красивые отчёты о том, какие их детки молодцы, как они раскрываются, учатся слышать себя и бережно проживают эмоции. Но тут я чуть притормозил мысль. Родители в данном случае — это чаще мамки, бабушки, тёти и прочая группа поддержки, которая любит красивую упаковку и правильные слова. А вот отцы…

Вот через кого и надо было стучаться в эту закрытую дверь.

Потому что отцы прекрасно понимали простую вещь, даже если давно её не проговаривали вслух. Будь они сами в девяностые такими же мягкими, рыхлыми и нежными, как их сыновья в двадцать шестом, ничем хорошим для них это бы не кончилось по определению. Их бы просто перемололо. И все эти разговоры про границы, чувства и личный комфорт хороши ровно до того момента, пока не разбиваются о реальность. В реальности же ценится другое. Собранность, выносливость и способность держать удар. Способность не расползтись.

Отцам не нужны были эти лагерные сказки про внутренний свет. Им нужен видимый результат.

Я зачерпнул ещё воды, плеснул себе на затылок и выпрямился. Постоял у родника, тяжело дыша, и мысль наконец собралась в нормальную, жёсткую схему.

Я хмыкнул.

Назад я побежал уже с другой головой. Тело всё так же ныло, бок тянуло, туфли по-прежнему были издевательством над бегом. Ничего чудесного со мной за эти минуты не случилось. Но вот принятое внутри решение — меняло всё.

Когда корпус показался впереди, я уже знал, что именно буду делать утром. В комнату я вошёл потный, злой, тяжёлый и при этом странно довольный. Сразу стянул туфли, брюки тоже отправились на стул. Я вытер лицо полотенцем, взял телефон и поставил будильник на пять утра.

Экран загорелся, цифры встали чётко.

05:00.

Я посмотрел на них несколько секунд и кивнул сам себе. После этого лёг. Тело ещё ныло, ноги гудели, только внутри уже была схема. И с этой схемой засыпалось совсем по-другому.

* * *

Будильник в пять утра вёл себя так, будто всю ночь копил претензии и решил высказать их разом. Я распахнул глаза, тут же почувствовал всё, что вчера успел натворить с собственным телом, и несколько секунд лежал, глядя в потолок. Спина ныла, ноги после зала тянуло, а подушка манила снова закрыть глаза, но я уже сел на кровати и спустил ноги на пол.

Пять лишних минут утром — это такая мелкая пакость самому себе, с которой обычно и начинается весь дневной развал. Я поднялся, дошёл до умывальника, сунул голову под холодную воду, фыркнул, вытерся кое-как и посмотрел на себя в зеркало. Вид был убедительный: опухшая морда человека, который сам придумал себе каторгу и теперь честно на неё явился.