— А порох тебе чем для того плох? — встрепенулся дядя.
— Сейчас гранаты и бомбы, что им начиняют, чугунные, — начал я объяснять. — Чугун хрупок и даже чёрным порохом разрывается хорошо. Но в стальной ствол чугунная бомба из-за той же хрупкости не пойдёт. Снаряд тоже придётся стальным делать, значит, и разрывать его надо будет чем-то посильнее пороха.
— И правда, не потянем, — с сожалением заключил отец. — Жаль. Может, ты, Алексей что измыслишь всё-таки? — добавил он с надеждой.
Если начистоту, кое-что я уже измыслил. Но говорить пока не стал, не очень хотелось застрять в Александрове ещё Бог знает, на сколько. Ничего, вот сделают Гаврилов с Семёновым карманные (или дамские, кому как больше нравится) револьверы, тогда и посмотрим. Зато сказал другое:
— Знаете, я не могу себе представить войну, на которой не нашлось бы места солдату-пехотинцу. А раз так, то мы без дела не останемся. Сейчас нам дадут большой заказ, лет через десять перейдём на медный патрон, да и дальше будет у нас, чем заниматься. А пушки… Найдём, как и к ним пристроиться.
— Раз ты так говоришь, небось, уже и нашёл? — проявил дядя изрядную проницательность.
— Можно и так сказать, — хитренько усмехнулся я. — Нам надо, чтобы когда Военная Палата озаботится новыми пушками, князь Романов свёл бы нас с теми, кто этим займётся.
— А ты им свои подсказки про стволы, порох да начинку для бомб и гранат предложишь? — сообразил отец.
— Именно! — подтвердил я. — А после наших винтовок всем уже понятно станет, что к моим подсказкам надо прислушиваться. И платить за них по справедливости тоже надо.
Разумеется, дядя Андрей незамедлительно предложил за такое выпить. Понятно и то, что спорить с ним никто из нас не стал.
[1] Бомбами и гранатами назывались начинённые порохом ядра. Лёгкие, рассчитанные больше на осколочное действие — гранатами, тяжёлые, фугасные — бомбами
Глава 7 Дела семейные, оружейные и научные
Должен сказать, год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать пятый, что стоит у нас на дворе, нравится мне куда как больше, нежели тот же год в прошлом бывшего моего мира. Вот всё тут лучше — и условия жизни, даже у простого народа, и общий уровень развития, и много-много что ещё. Это я, заметьте, о своём личном положении не говорю, уж его-то с моей прошлой жизнью и сравнить стыдно… Но есть и то, в чём нынешняя моя жизнь прошлой заметно уступает. Этому миру, например, очень, очень и очень не хватает Александра Сергеевича Пушкина.
Поэтому, когда выйдя из вагона на перрон, я с чувством произнёс бессмертные строки: