И с видом знатока он установил заслонку. Пламя действительно тут же утихло, превратившись в ровное, спокойное горение.

Бенедикт, получив свою долю признания, уже не так дулся. Он даже внимательнее посмотрел на мои действия с ложкой.

— Вот так, — кивнула я, возвращаясь к помешиванию. — Чтобы не кипело, а томилось. И постоянно мешать, вот так, по дну, чтобы не пригорело. И солить в самом конце, совсем немного. Щепотку.

Я взяла солонку и продемонстрировала эту самую «щепотку» между пальцев. Лицо Бенедикта снова вытянулось. Его краткий триумф знатока печей закончился, и он снова оказался в роли нерадивого ученика.

— Да я не повар! — заныл Бенедикт, отходя к грубому деревянному столу и беспомощно разводя руками. — Я простой слуга! Уборщик, передатчик приказов! И служу-то я не вам, а генералу Мерквуду, он меня сюда приставил присматривать, а не в котлах ковыряться!

Я перестала помешивать и обернулась к нему. Утренний свет, пробивавшийся через грязное окно, падал прямо на его недовольное лицо. таким выражением лица он еще больше походил на представителя семейства грызунов.

— Генерал Мерквуд приставил вас сюда, чтобы вы помогали нам выжить, — произнесла я почти спокойно. Но если честно, думала иначе. Сослали Бенедикта за ненадобностью, а не приглядывать. Вот и все. Но портить отношения со слугой пока не хотелось. — А чтобы выжить, нам нужна еда, а не отрава. Раз вы не повар, тогда позаботьтесь о чистоте, чтобы мы не померли от грязи раньше, чем от голода. Ваша задача, сделать так, чтобы здесь было чисто и можно было готовить съедобную пищу. Понятно?

Он промолчал, уставившись куда-то мимо меня, но его плечи слегка обмякли. Аргумент про «не померли от грязи», кажется, дошел.

— Возьмите тряпку и горячую воду, — продолжила я, возвращаясь к каше. Она начинала походить на что-то съедобное. — Протрите стол. И помойте посуду, на ней остатки еды, они приманят сюда мышей, а мыши — это болезни. Чистота, это не роскошь.

Бенедикт тяжело вздохнул, словно я попросила его передвинуть гору. Он поковылял к насосу, накачал в деревянное ведро ледяной воды и, бормоча что-то под нос о «неблагодарности» и «нарушении традиций», принялся вяло водить грязной тряпицей по столешнице, лишь размазывая засохшую грязь.

Я наблюдала за ним краем глаза. Он поймал мой взгляд, и по его лицу пробежала судорога раздражения и явного желания оказаться где угодно, только не здесь, под моим присмотром.

— Знаете что, хозяйка, — вдруг сказал он, бросая тряпку в ведро с таким видом, будто его осенила гениальная идея. — Лучше я сейчас схожу, дров нарублю! Или нет… лучше я в главном зале пол подмету, а то пылища и грязь там по колено!