— Я хочу, чтобы мой ребенок выжил. Как и твой. Но для этого никто не должен знать, что я была беременна и родила. Ты поможешь мне?

Томас кивнул.

— Хорошо. Я... я сделаю, что вы скажете...

Лекс уже тащил меня к двери.

Он подхватил меня под руку, и мы вышли на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо холодом. Я сделала несколько шагов и остановилась, вцепившись в руку Лекса. Очередная схватка скрутила живот.

— Не могу, — выдохнула я. — Быстрее...

— Давай, — он потянул меня вперед. — Придется постараться.

Двор мы пересекли почти бегом, насколько я вообще могла бежать с таким животом. Лекс поддерживал меня, не давая упасть. Лестница в башню показалась бесконечной.

На втором ярусе, в гостиной, я рухнула на пол. Дойти до спальни сил уже не было.

— Здесь... — прохрипела я, сжимаясь от боли. — Дальше не могу. Принимай, Лекс. Принимай!

Он опустился рядом на колени. Лицо бледное, но руки не дрожали. Все-таки вторые роды за несколько часов.

— Я здесь, — сказал он твердо. — Я рядом. Тужься, когда скажу.

Я кусала губы, чтобы не закричать слишком громко. В аванпосте тихо, ночью любой звук разносится далеко. Не хватало еще, чтобы кто-то прибежал на шум.

— Тужься, — скомандовал Лекс.

Я закричала в подушку, которую он успел сунуть мне под голову.

Время тянулось. Я потеряла счет схваткам, минутам, часам. Было больно, страшно, но я должна... Должна справиться с этим и родить. Чтобы мой ребенок выжил.

— Еще, — без конца повторял Лекс. — Еще немного. Я вижу головку. Давай!

Я собрала последние силы и… И вдруг боль отпустила.

Тишина и через мгновение тонкий, отчаянный крик.

— Есть, — выдохнул Лекс. — Есть, Селин. Это девочка.

Лекс принял ребенка, перерезал пуповину, и вдруг замер, разглядывая девочку.

Я приподнялась на локтях, глядя, как он держит маленький, сморщенный комочек. Ребенок кричал, размахивал крошечными ручками.

— Селин... — голос у него странный. — Ты видишь?

— Дай, — прошептала я. — Дай мне.

Лекс осторожно положил девочку мне на грудь. Она была теплой, живой, пахла кровью и слизью. Я прижала ее к себе и заплакала.

Маленькое тельце, еще в слизи и крови, но я сразу увидела. От пупка, там, где только что была перерезана пуповина, вверх по груди тянулись тонкие фиолетовые нити. Они расходились веером, сплетались в причудливый узор, тянулись к самому сердечку. Не шрам, не рана…. просто рисунок, будто сама природа отметила ее.

— Она... меченая, — выдохнула я.

Лекс смотрел на узор, провел пальцем по нитям. Они слабо пульсировали в такт сердцу.

— Это не укус, — сказал он тихо. — Это... часть ее. С рождения.