Знать это радостно и совсем не страшно — ну, почти совсем. А вот ехать с рыжим искусителем за город — страшно. И не потому что пожар-потоп, и что там еще полагается нам, злым колдунам за бытовое блядство, — неприятности почему-то страшат меня меньше всего. Пропадать, так с музыкой, пусть гремят взрывы и выстрелы, пусть рушатся потолочные балки, пока мы… Ох, нет. Не думать бы об этом сейчас, потому что я пока не готова спрашивать себя: «А что потом?» Не хочу вот так сразу — в пропасть с головой. Хочу помучиться. Уж больно сладкая мука получается из перемолотой меня. Ударение, понятно, ставим по вкусу.

Между тем мы, кажется, уже приехали на Белорусскую. Ну да, ну да, сюда нам и надо. В «Москву-Берлин»… А славно, кстати, было тому дядьке в поезде. Хорошо так отъезжал в свою персональную неизвестность… И я ведь знаю немножко, как это бывает, когда старая жизнь уже закончилась, с новой еще непонятно, как повернется, и пока едешь в поезде, прилипнув носом к стеклянной границе между светом и заоконной тьмой, наступает великое безвременье, прекрасная пора, когда не происходит ничего, кроме движения, которое, впрочем, происходит само собой, без твоих персональных усилий. Вот только первым классом мне до сих пор ездить не доводилось. А хорошо бы вот так — одной в купе, а еще лучше — вдвоем; хотя если вдвоем, то уже непонятно, зачем нужен поезд, и зачем нужно все остальное, и вообще…

— Я больше не влюблена в тебя.

Это — нет, не я говорю. Еще чего не хватало. Само выговаривается зачем-то. Будь моя воля, я бы звука не издала.

Но воля, надо понимать, не моя. Или вовсе ее нет, воли этой.

— Все гораздо хуже, — продолжает вещать моя внутренняя идиотка. Ведет репортаж, так сказать, с места событий, из центра циклона, тоже мне, вечерняя звезда прямого эфира. — Кажется, я тебя просто люблю, — объявляет она.

Я содрогаюсь от такой немыслимой пошлятины и уже самостоятельно подвожу итог:

— Это ужасно.

— Ужасно было бы, если бы я от такой новости в джип впечатался, — вздыхает несчастная жертва моего коровьего бешенства. — А так, — утешает он меня, — дело житейское. Карлсон порекомендовал бы тебе принять несколько банок варенья.

Карлсон? Он сказал: «Карлсон»?! Ну, слава богу. Кажется, понимает, что этоне я говорила. Как я ему благодарна за эту в сущности неуклюжую и бестактную шутку, описать невозможно.

— Варенья? Ну, лишь бы не внутривенно, — улыбаюсь.

Он изумленно на меня таращится. Миг спустя мы уже хохочем, обнявшись от полноты чувств. Хорошо бы ржать вот так всю ночь, не успокаиваясь ни на минуту, замерзнуть бы, к черту, в этом несчастном автомобиле, под утро, все еще хохоча и, самое главное, не размыкая рук. В том смертном сне, не сомневаюсь, нам приснились бы прекрасные и удивительные сны.