— Ты где живешь-то сейчас? — спрашивает наконец Марина. — Все еще у Натальи?
Она, бедная, все это время погибала от любопытства, но врожденное чувство такта вынуждало ее продолжать самоистязание до последней капли терпения.
Отрицательно мотаю головой. Смотрю ей в глаза. Маринка понимающе ахает и прижимает ладони к щекам.
— Слушай, — говорит, — если так… Выходит, оно того стоило? В смысле Лешка этим бандитам еще и спасибо от нашего с тобой имени передать должен?
— Обойдутся, — смеюсь. — Вот еще — «спасибо» говорить! И без них справились бы. Все к тому шло, как ни крути… Кстати, никогда еще с мужчинами в кафе не знакомилась. Я имею в виду — так, чтобы с продолжением.
— А я — раз пять, — гордо сообщает Маринушка. — Или нет?.. Погоди-ка, дай сообразить…
Морщит лоб, загибает пальцы. Наконец говорит:
— Нет, все-таки четыре раза. Пятый раз — в университетской столовке, а это не считается. С Лешкиным отцом, между прочим, там познакомилась, так что он у меня — дитя общепита в каком-то смысле. В детстве больше всего на свете любил жареного хека и пюре столовское на воде, представляешь? Что бы я ни приготовила, а он все этого хека с пюре клянчил… Погадаешь мне, кстати? А то ведь по-прежнему молчит, поросенок, ничего мне не рассказывает. Ничему его жизнь не учит…
Ну, чему-то, надо думать, все-таки учит. Вон, на Большого Босса выучился как-то… Но вслух я этого не говорю, а достаю из сумки колоду. Погадать — дело хорошее, это я всегда с радостью.
Мешаю карты; одна падает мне на колени. На неловкость не спишешь: руки мои к этой колоде привыкли, просто так, случайно, карты из нее давно уж не валятся. Поэтому гляжу внимательно. Двадцатый Аркан, Страшный Суд. Странно как. Не «плохо», не тревожно даже, и опасности никакой вроде бы не сулит. Именно вот — странно. К чему бы это, ума не приложу…
Интуиция моя на сей раз молчала, как образцовый партизан на допросе. В итоге я вздохнула, спрятала карту в колоду и занялась Маринушкиными делами. Пять минут спустя она уже знала, что у сына ее все прекрасно, как никогда, даже девица какая-то на горизонте появилась — просто в лесу кто-то сдох, ей богу!
Ну, хоть с кем-то все ясно. И то хлеб.
Этот самый «Страшный Суд» у меня никак из головы не шел. Даже когда распрощалась с Мариной, поймала такси, сказала адрес, порадовалась про себя, что фраза: «На Изумрудную», — звучит для меня как призыв: «Домой, домой!»
И действительно ведь — вполне домой.
Но и дома, встреченная не ужином, а поцелуями (на то и надеялась), все думала: «К чему бы это? С какой стати? При чем тут «Страшный Суд»?!»