Произнося это вслух, Григорий внутренне прямо содрогнулся от отвращения и собственного богохульства. Он лгал. Лгал так страшно, что боялся, как бы потолок этого подвала не обрушился на его голову прямо сейчас. Но ради заветного патриаршего куколя он был готов сказать им всё, что они хотели услышать.

Обман. Прямо сейчас, глядя в черные глаза раскольника, он откровенно и безбожно лукавил. Но разве может считаться грехом тот обман, который совершается во имя спасения Церкви и истинной Веры? Разве грешно использовать еретиков-староверов, чтобы очистить Синод от скверны реформаторов? Для архиепископа Григория Дашкова ответ на этот внутренний вопрос был абсолютно очевиден, иначе бы он никогда в жизни не переступил порог этого подземелья и не вел бы себя так уверенно. Пусть эти фанатики сделают грязную работу, а там Господь рассудит.

Под кирпичными сводами повисла тяжелая тишина. Монах молчал долго. Его пронзительный, колючий взгляд, казалось, пытался пробить броню архиерейского облачения и вывернуть душу Дашкова наизнанку, выискивая там фальшь. Наконец, худые плечи раскольника чуть опустились.

— Будут вам гусляки, — глухо, но веско произнес монах после долгих раздумий. — Дадим мы вам тех людей, которые с великой радостью жизнь свою земную готовы отдать, только бы успеть антихриста за собой в ад низвергнуть.

Сказав это, он резко, без малейшего почтения к знатным гостям встал из-за дубового стола. Следом за ним, словно по невидимой команде, бесшумно, как тени, поднялись и его суровые соратники. Не прощаясь, они первыми двинулись к узкой каменной лестнице. И только после того, как черные рясы растворились в темноте прохода, все остальные — и боярин, и архиепископ, и Ванька Долгоруков — стали молча подниматься со своих мест, спеша покинуть этот душный, пропахший воском и заговором подвал.

Последним выходил хозяин усадьбы — купец Лука Филантьев. Он задержался, задумчиво оглядывая опустевшие лавки и неспешно гася тяжелой ладонью оплывшие свечи. Он понимал масштаб того, что только что произошло. Ведь именно здесь, в тайных катакомбах под его собственным домом на Ордынке, только что сплелась воедино страшная, разрушительная сила. Сила, которая готовилась сделать, пожалуй, свою последнюю, самую отчаянную и кровавую попытку хоть что-то изменить в судьбе всей Российской империи. И пути назад теперь ни у кого не было.

* * *

Тула.

28 июля 1725 года.

Может, я всё-таки совершил ошибку, отправив его сюда. Абрам Петрович Ганнибал — безусловно, человек в высшей степени деятельный и преданный. Но я замечал, что простые мастеровые его до одури боятся. И это реальность: люди этого времени, тем более в глухой провинции, совершенно не привыкли видеть перед собой человека с эбонитово-черной кожей. Для них он — выходец из преисподней.