И было за что! Во многом именно набирающая имперскую мощь Россия железной рукой повлияла на то, чтобы амбициозная региональная держава Речь Посполитая так и не взошла в зенит своей славы. И вот теперь она жалко прозябала, яростно придумывая себе былое величие, коим по факту давно не обладала. Но спесивая шляхта упорно искала виноватых где угодно — в интригах соседей, в кознях Петербурга — категорически не желая замечать, что вся их хваленая система «шляхетских вольностей» сейчас работает словно изощренный, ненавидящий саму Польшу предатель, разрывающий страну на кровоточащие куски.
— Принцесса! — глубоким бархатным басом, на французском языке и на французский же манер обратился по титулу к Марии подошедший неслышным шагом король Август.
Она слегка вздрогнула от неожиданности, тут же вываливаясь из своих сладких и тревожных мыслей о том, как бы побыстрее прибыть даже не столько в промозглый Петербург, сколько в жаркие руки своего любимого.
— Ваше Величество, — грациозно вставая с обитого дорогим шелком стула, исполненного на французский манер, Мария Дмитриевна отвесила глубокий, безупречный придворный поклон. Она изящно выставила вперед ножку, сохраняя идеально прямую струнную спину, и с легким кокетством исподлобья взглянула на возвышающегося над ней грузного польского монарха.
Тот плотоядно, как огромный сытый кот, до отвала объевшийся густой деревенской сметаны, облизал губы, жадно пожирая глазами ее точеную фигуру.
Кантемир посмотрела по сторонам, откровенно ища поддержки, или способа сбежать.
От автора:
Константинополь. 1449 год. Распад и отчаяние. Он входит и ломает судьбу. Умом. И возрождает «Византию здорового человека». Серия почти завершена.
#531142
Глава 9
Варшава
18 июня 1725 год
Тучный, высокий — хотя и уступающий в росте Петру — польский король навис над Марией Дмитриевной грузной скалой. В неровном мерцании сотен восковых свечей Маша вдруг с пугающей ясностью разглядела его надвигающуюся старость.
Эта дряблость тяжелых щек, тусклый, выцветший блеск некогда хищных глаз, едва сдерживаемая одышка за маской напускной вальяжности — всё это вызывало почти инстинктивную неприязнь. Отчего же она в упор не замечает этих преклонных лет в своем любимом мужчине?
Для неё Пётр всегда выглядел совершенно иначе. В его резких движениях, в жестком прищуре, в самой тяжелой ауре власти не было ни единого намека на разрушительную поступь времени, которую она так явственно видела в Августе.
— Так что, сударыня, полагаю, нам с вами крайне важно проследовать в отдельную комнату и там обсудить дела без лишних ушей, — произнес польский король, слегка склонившись к ней. В его хрипловатом голосе всё ещё сквозила самоуверенность монарха-волокиты. — Думаю, что с такой прелестной, но безусловно и мудрой дамой, нам будет что обсудить и какое приветствие передать вашему императору и моему другу.