И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.

— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.

— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?

Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.

Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.

— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.

Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.

— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.

Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.

Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.