Я ждал, что сегодня будет бунт. Что фанатики попытаются отбить Ваньку у стражи прямо у Лобного места. Но ничего не происходило. Незримая паутина, сплетенная Иваном Ивановичем Неплюевым и его Тайной канцелярией, сработала безупречно. Еще до того, как глашатай развернул свиток с приговором, на мой стол легла сводка — срез общественного мнения, аккуратно собранный филерами по московским кабакам, рынкам и подворотням.

Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело — терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое — скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.

Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом — крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, — сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.

Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.

— Настоящий помазанник Божий на престоле! — говорили в кабаках.

— А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, — обличал другой любитель поговорить.

— Да когда то было, — отмахивался первый.

— Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, — присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.

И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.

Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.

С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.

Самое то для русского человека.

И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.