«Почему русскому царю удалось все это провернуть, стать европейской страной, а у меня нет?» — нередко сокрушался самый европеизированный султан в истории Османской империи.

Сейчас он стоял у открытого окна, выходящего в сад. Там, среди фонтанов и подстриженных кустов, в тени кипарисов расположились его наложницы — гордость и украшение падишаха, правителя Османской империи. Лёгкие шёлка скользили по их плечам, тихий смех долетал до окна, смешиваясь с журчанием воды, и султану казалось, что весь этот живой ковёр существует лишь для того, чтобы радовать его взор.

Там же фонтан на европейский лад, со скульптурой. Все равно в гарем почти никто и не заходит, можно… Хотя в последнее время в Константинополе стали появляться здания на европейский лад, в стиле барокко. Но каких-либо основательных изменений все же не было.

Ахмед лишь несколько дней назад вернулся из Анатолии, куда прибыл, чтобы — как было торжественно объявлено — вдохновить свои войска на новые ратные подвиги. И, положа руку на сердце, если бы не Великий визирь, который оставил армию и поспешил в Константинополь буквально по пятам за султаном, Ахмед никогда бы и не поехал. Этот поход тяготил его — пыль, скрип сёдел, запах пороха и пота, бесконечные речи перед усталыми бородатыми людьми, в чьих глазах он то и дело замечал нечто, что не решался назвать вслух. Он был рад вернуться.

Куда больше, чем воевать, Ахмеду нравилось наблюдать, как в его садах распускаются новые тюльпаны — лучшие во всём мире. В Европе тюльпановая лихорадка давно сошла на нет, остыла, как осенний пепел, а у османов она только разгоралась.

Правда, луковицами этого цветка империя не торговала, не было разорительных бирж — это было бы ниже достоинства, — но повсеместно Константинополь утопал в тюльпанах. Они цвели на дворцовых клумбах, в садах вельмож, на подоконниках простых горожан, в фарфоровых вазах гаремных покоев, на коврах, на изразцах, на расшитых золотом халатах. Город дышал тюльпанами.

Султану не было никакого дела — да и не по чину было думать о том, какого труда и какой изворотливости стоило садовникам, чтобы на клумбах у дворца даже в такую знойную жару не переставали распускаться бутоны. Сколько вёдер драгоценной воды, сколько ночных дежурств, сколько тонких ухищрений с тенью и поливом — всё это оставалось где-то там, по ту сторону мраморных стен, в мире, который султана не касался.

Особенно красивым это зрелище становилось тогда, когда между клумбами от безделья прохаживались великолепные султанские наложницы — пёстрые, лёгкие, точно сами обратившиеся в живые цветы среди цветов.