В какой-то момент, несколькими годами ранее, султан, начинавший понемногу холодно относиться к любовным ласкам, всерьёз подумывал отправить свой гарем — ну, хотя бы половину — куда-нибудь подальше. Содержание этого роя красавиц обходилось дорого, а томные взгляды и ревнивые слёзы утомляли его не меньше, чем визирские доклады.

Так продолжалось до тех пор, пока правителю Османской империи, отчаянно подражавшему европейцам во всём, не объяснили деликатно и обстоятельно: те же французские короли вместо наложниц из гарема нередко пользуются благосклонностью даже замужних дам при своём дворе — и это считается не пороком, а изящной модой. А значит, гарем не только не противоречит, но самым выгодным образом сочетается со всеми новшествами, которые султан внедряет в своём государстве.

И всё же не всё было гладко. Духовенство, ремесленники, янычары — они уже начинали роптать. По кофейням, по базарам, по тёмным дворам казарм пополз слух: султан продаёт веру и традиции, меняет их на стеклянные побрякушки франков. И Ахмеду — точнее, его чиновникам — стоило немалых усилий снова и снова растолковывать подданным: всё это делается лишь и исключительно для того, чтобы государство не уходило всё дальше своим величием в историю, а смотрело победно на настоящее — и в будущее.

Пока — пока ещё — все верили. Тем более, что война с Ираном складывалась более или менее удачно. Афганский шах — единственный, кто всерьёз бросил вызов османскому владычеству, — сумел одержать верх в одной из битв, но это, пожалуй, было всё, на что его хватило. И теперь турки не без оснований рассчитывали, что скоро все армяне, грузины и другие народы, проживающие на Кавказе, станут подданными османского султана.

Ахмед смотрел в сад, на тюльпаны, на медленно скользящих между ними наложниц — и улыбался едва заметной улыбкой человека, уверенного, что мир устроен правильно и в его пользу.

— Великий падишах… — почти шёпотом, с осторожной почтительностью, обратился к своему повелителю Великий визирь Ибрагим‑паша.

Султан резко обернулся.

— Что у тебя за привычка — вечно подкрадываться ко мне со спины? — строго спросил он. — Я заберу у тебя право являться ко мне, когда заблагорассудится.

— У тебя такие телохранители, великий, что они не подпустили бы меня к тебе ни на шаг, будь у меня хоть малейший дурной умысел, — ровно ответил визирь и, помедлив, прибавил: — Не думаю, что нынче тебе есть о чём всерьёз тревожиться… кроме разве что того, что северный медведь вышел из берлоги.

— По‑твоему, я должен знать, что такое берлога? — усмехнулся султан, и в усмешке этой блеснуло что‑то острое. — Впрочем, я знаю. Но не понимаю, что именно тебя беспокоит. В этом году мы разберёмся с персами, а после обрушимся на Россию. Этот длинный кипарис — русский царь — уж верно не забыл того позора, что снёс у реки Прут.