Петров кивнул. Он уже понял, что отказов здесь не принимают. Да он и не собирался отказываться.

— Кто меня встретит на месте? — спросил он деловито, убирая папку в свой портфель.

— Местный врач, Николай Иванович Березин. Он первым забил тревогу. Толковый, говорят, мужик, из земских. Он тебе все покажет, со всеми познакомит.

Петров поднялся, поправил портфель под мышкой.

— Когда выезжать?

— Завтра утром. Поезд до Спасска идет сутки. Возьми с собой кого-нибудь из молодых, если нужно. Помощника, фельдшера.

— Не нужно. Сам справлюсь.

— И правильно, — Семашко чуть замялся. — Жену тоже не бери. Если это зараза… сам понимаешь. Ни к чему близкими рисковать.

Семашко подошел к нему, положил руку на плечо. В этом жесте было что-то отеческое, теплое, что редко прорывалось в их официальных отношениях.

— Будь осторожен, Иван Павлович. Что-то мне подсказывает — это дело не простое. Очень непростое.

Петров посмотрел в глаза наркому.

— Я понял, Николай Александрович. Сделаю все, что смогу.

Они пожали руки. Иван Павлович вышел из кабинета, и тяжелая дубовая дверь закрылась за ним с глухим, неумолимым стуком.

В коридоре было тихо и пусто. Только где-то вдали хлопала форточка, да слышались приглушенные голоса из других кабинетов. Петров медленно спускался по мраморной лестнице, и в голове его уже выстраивался план действий.

Спасск-на-Волге. Восемь мертвых. Улыбки на лицах.

Дело, кажется, намечалось и в самом деле непростое.

* * *

Поезд тащился до Спасска-на-Волге почти сутки. Вагон был третьего класса — жёсткие деревянные лавки, набитые битком мешочники, красноармейцы, бабы с детьми и неизменные куры в плетёных корзинах. Пахло махоркой, кислой капустой и мокрыми портянками. Иван Павлович примостился у окна, положив портфель на колени, и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, полустанки, сожжённые усадьбы и свежие братские могилы у насыпей. Гражданская война оставила свои отметины на каждом версте.

Добравшись до станции Бережная, доктор сошел. Дальше — паром. Сообщение между двумя половинами Спасска держалось на паромной переправе.

Утро выдалось туманное, серое, по-осеннему зябкое. Волга дышала холодом, вода казалась свинцовой, а низкие облака цеплялись за маковки собора на том берегу. Иван Павлович спустился по деревянным сходням к пристани, где уже толпился народ — бабы с корзинами, мужики с мешками, несколько красноармейцев с винтовками, какой-то прилично одетый господин в котелке, явно залётный, вроде самого Петрова.

Паром — плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами — медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.